Сухомятная русская сказка, деревянная ложка, ау! — Осип Мандельштам.

Для сопричастности иным мирам потребны, как известно, и всего-то — складной миниатюрный ножичек и длинный кулек, свернутый из газет. Процедура этого приобщения столь убедительно явлена в фильме «Мешок без дна», что в ней невозможно усомниться: ведунья, а по совместительству то ли чтица, то ли сочинительница, безжалостно надрезает на стене шелк обоев, прикладывает к своему лицу тот узкий конус, становясь похожей на диковинную птицу с заостренным клювом, и слегка погружает в щелочку сделанного надреза острый кончик искусственного носа. После же всех этих манипуляций, как и ожидалось...

...поплыли на широком экране дива дивные: влекущие и пугающие гущи того леса, где серебрится каждый листик, ветви кустов и деревьев ходят ходуном, раскачиваясь словно сами по себе, а блики света гуляют по спокойному лицу и прекрасному телу юноши, словно
прибитого к дереву стрелой, да так и застывшего у его ствола в позе канонического святого Себастьяна...

В обычной ленте ведунья прильнула бы к потаенной дырочке, ясное дело, глазом — но у Рустама Хамдамова прорези в иные миры она касается носом, да еще бутафорским: именно им, выходит, и надлежит втягивать воздух запредельности со всеми его пряными ароматами.

Мета гениальности — это тот, как выразились бы правоверные марксисты, «добавленный элемент», что ускользает от стройных логических схем и самого изощренного искусствоведческого анализа. Вот, скажем, длинная, строк на девять, фраза из финала повести Николая Гоголя «Шинель»:

И точно, один коломенский будочник видел собственными глазами, как показалось из-за одного дома привидение; но, будучи по природе своей несколько бессилен, так что один раз обыкновенный взрослый поросенок, кинувшись из какого-то частного дома, сшиб его с ног, к величайшему смеху стоявших вокруг извозчиков, с которых он вытребовал  такую издевку по грошу на табак, — итак, будучи бессилен, он не посмел остановить его, а так и шел за ним в темноте до тех пор, пока наконец привидение вдруг оглянулось и, остановясь, спросило: «Тебе чего хочется?» — и показало такой кулак, какого и у живых не найдешь.

Андрей Белый предпринял героическую попытку докопаться до сути того, в чем же сказывается именно мастерство Гоголя, как не без известной провокационности и названа была его уникальная книга. Однако проза Гоголя гениальна не из одного его мастерства — у кого из бойких литераторов его нет? — а из того еще, как изливалось с его пера то вроде бы лишнее, что выводило написанное им за рамки обычной словесности.

Что, скажем, добавляют к истории о тусклой жизни и посмертном бунте бедного чиновника сведения о том, что некоего коломенского будочника как-то сбил с ног «обыкновенный взрослый поросенок»? Мало того что это не самое эпохальное событие разрастается в сочную зарисовку — она опять же вроде ни с того ни с сего втискивается во фразу, и так с лихвой нагруженную, к тому же возникшую под занавес всего этого скорбного повествования. Если это и гротескная рифма к судьбе несчастного Акакия Акакиевича, то уж очень неловкая.

В ленте Хамдамова таких «добавленных элементов» — щедрые россыпи, и в этом отношении она и впрямь — мешок без дна. Вот вперевалочку движется на задних лапах в глубь леса мишка косолапый с круглыми ушками — уютный, с плюшевыми боками, — вылитая копия того, что с раннего детства знаком по бесчисленным репродукциям с картины Ивана Шишкина «Утро в сосновом лесу». Сходство это поддержано тем, что на пути медвежонка возникает такой же, как на том знаменитом холсте, поваленный под косым углом ствол. Ничего не стоит его обойти, но мишка, все задирая короткую лапу — так и слышно его усердное пыхтение, — делает неуклюжие попытки перелезть через дерево, обретая при этом трогательные черты комического человечка, да в кадре не слишком и скрывается, что в специальный меховой комбинезончик облачен здесь кто-то соответствующего росточка, вот и вышел этакий мишка-ребенок. Так что каждый раз, перелезая в лесу через поваленный ствол, с улыбкой вспоминаешь этого мишку.

Над чащами, ручьями и полянами парят здесь черные шары, этакие неведомые астрономам черные солнца. Научно-фантастические фильмы не раз разъясняли, с какой Альфы Центавра приплыли зависшие над землей «неопознанные летающие объекты» и зачем — на погибель человечеству или для его вразумления. И все равно — самые вроде бы натуральные оболочки этих аппаратов всякий раз казались чистой условностью. Природу же явленных Хамдамовым то ли небесных тел, то ли знамений не дано постичь ни героям ленты, ни ее зрителям — но, главное, ни тем ни другим не дано ее оспорить. Чтица с ее накладными носами вызвана к князю, чтобы развеять его меланхолию, усугубленную тяжелым алкоголизмом. Вот и ведут они по ходу действия различные витиеватые беседы о тех или иных аспектах бытия — причем одна из них прямо-таки выдает творческую стратегию Хамдамова.

Когда князь просит разгадать его сон с птицами, бившимися в окно, ведунье нужно знать их точное количество и какого они были цвета. «Серого», — не слишком уверенно отвечает князь, но и этого мало для верного ответа: тут же требуется указать, какой именно оттенок серого цвета ему привиделся. Неведомо, насколько прицельно истолковала ведунья княжеский сон, но, являясь опять же по совместительству alter ego Хамдамова, принципы поэтики этого мастера выразила: свои видения он экранизирует с оттенками, запахами, зримой наглядностью и во всей их чувственной осязаемости. Вот волею прихотливого сюжета потребовалось, чтобы местная ведьма слегка оживила убиенного царевича, — да впала та в глухую спячку и лежит грузным кулем под грудой тряпья и тяжелой овчиной. Чем же взбодрить это несознательное существо? Ясное дело — дать ей испить мочи невинного дитяти. Однако голопузый малыш, писающий в серебряный горшочек, не сознает важности своей миссии: прыскает струйкой туда-сюда, орошая руки молодой женщины со свежим крестьянским личиком — своей «мамашки», как изволила выразиться ведунья, — и эта вроде бы «сниженная» подробность ничуть не снижает, а лишь укрепляет уверенность в чудодейственной силе субстанции, необходимой для магического обряда.

Новелла Рюноскэ Акутагавы «В чаще», по мотивам которой снят фильм, рассказывает, что в чаще этой самой убит самурай, а жена его обесчещена, — показания об этих злодействах дают разбойник, жена самурая и его дух, вызванный с того света. Каждый из них обеляет себя как может, картина трагедии размывается, и сам собой напрашивается вывод, что истина непостижима. Новелла эта известна широким массам, в общем, по другой экранизации — фильму Акиры Куросавы «Расёмон», лишающим эту самую «истину» всякого флера: вранье героев дополнено показом того , как все оно было «на самом деле»,  — все мол, здесь друг друга стоят, в итоге и не разберешь, кто из них гаже и подлее. В лесу Хамдамова тоже находят... правда, не самурая, а царевича, и разбойник овладевает царевной — однако все исходят страстями и доблестями, а когда женщина, охваченная словно павшим с неба огнем, отдается пылкому разбойнику, то в сближении этом оба они возвышенно целомудренны. Всех их реабилитирует вчистую искусство, а никакого иного суда в ленте Хамдамова нет и не предвидится.

Да и внешне они чудо как хороши. Вот статный разбойник с добрыми глазами и коротко подрубленной ухоженной бородой — то он в меховой шапке, чуть сдвинутой на бровь, а в том кадре, где он, как Сирин или иная какая фольклорная птица, восседает на ветви раскидистого дерева, голову его совсем на вакхический манер украшает пышный венок из кленовых листьев. У царевича — тонкая красота безответного отрока, обреченного на заклание, а царевна — то ослепительна, то ослепительно уродлива, а когда фурией со взметающимися белыми волосами вьется она меж березок, разя мечом направо и налево, то выглядит как воительница Кримхильда из эпопеи Фрица Ланга о Нибелунгах. То не единственная здесь «немецкая» отсылка, связанная с образом царицы. Когда белоснежным облаком прямо-таки вплывает она под темные своды скита схимника — то ясно, что вычурными и совершенно нефункциональными для любой ситуации одеяниями своими напоминает она Царевну-лебедь с холста Михаила Врубеля. Но вот когда она, впадая в экстаз сладострастного самолюбования, исповедуется перед старцем в своих бесстыдствах и совершенном убийстве, то лицо ее, виднеющееся сквозь тончайшее покрывало, обретает очевидное сходство с иконическим ликом Марлен Дитрих: те же глаза, словно прожигающие тончайшую вуаль, те же тонкие дуги выщипанных бровей, та же впалость матовых щек.

А толстоносый схимник с выкаченными глазами, зычным голосом и аффектированными жестами — чем не громовержец Федор Колычёв, бросавший вызов Ивану Грозному в эпопее Сергея Эйзенштейна? А Мишка косолапый, как-то меланхолически уходящий в лес, вдруг так передернет бочком и отставит в сторону лапку, что в темном силуэте его почудится фигурка семенящего вдаль бродяжки Чарли... Однако все это и многое другое, вплавленное в плоть ленты, не цитаты или отсылки, а сама субстанция художественного мира Хамдамова, где мотивы и образы любимых произведений сливаются в единое целое с героями и элементами его личной, «карманной» мифологии.

Кринолины дам столь вызывающе взбугрились сзади, что кажется — еще один лукавый нажим художников по костюмам, и по княжеским паркетам заскользят истинные кентавры, чьи крупы украшены бантами и тканями, собранными в узлы. В покоях этих обитают плечистые гвардейцы, один — рослый напомаженный брюнет с римским профилем и пробором во вьющихся волосах, а другой - блондин со светлыми усиками и короткой стрижкой; талии их стянуты корсетами с мелкой шнуровкой, тут же вертится изящная горничная с надменным личиком — экзотичный цветок, явно выписанный откуда-то из Азии.

А вот — неведомые ни микологии, ни науке о происхождении видов, но прижившиеся в лесу Хамдамова люди-грибы. Поскольку действие его ленты навеяно мотивами японской культуры, то сначала кажется, что лесовики эти носят касу — плетенный из бамбука японский головной убор, — но с изумлением замечаешь, что эти их широченные шапки имеют форму шляпки белого гриба, — космический юмор любовно скрестил здесь Россию и Японию.

Шедевры, сколь бы иной раз и ни казались далекими от социальных ситуаций своего времени, всегда именно в нем, так сказать, и прописаны. Так, фильм «Расёмон» выражал кризис веры в такую уж разумность «человека разумного», ставший неизбежным после диктаторских режимов, милитаризма, фанатизма, истребительных войн, дикарских обоснований геноцида и «принуждения к миру» в виде ядерных ударов по городам. И вроде бы замкнутая на себе лента Хамдамова тоже не зависает вне времени и пространства, как тот таинственный шар в безоблачных небесах.

«Хамдамов всегда снимал про слом эпох, и "Мешок без дна", конечно, не исключение», —  писал Ярослав Забалуев, истолковавший беседы князя с чтицей как бесплодные «попытки заболтать наступающую катастрофу»1 то бишь роковой 1917-й, упразднивший, как известно, князей и царевичей, но ведь не поколебавший, а лишь укрепивший одну из главных русских мифологем. 

«Истинное царство есть град Китеж, находящийся под озером», — формулировал ее Николай Бердяев, рисуя при этом, признаться, несколько утопические картины массовых умонастроений россиян: «Отсюда напряженное искание царства правды, противоположного <...> нынешнему царству. Так было в народе, так будет в русской революционной интеллигенции <...> тоже уверенной, что злые силы овладели церковью и государством, тоже устремленной к граду Китежу»2. 

Расхожей «русскости» в ленте Хамдамова — хоть отбавляй, но эти мотивы, как правило, трактованы им если не пародийно, то шутовски и даже издевательски: «Волга — великая русская река», — менторским тоном и как величайшее откровение изрекает чтица незыблемый догмат из заскорузлого патриотического учебника. В отличие от героев Куросавы многие «сказочные» персонажи экипированы здесь как-то не по сезону, словно сбежали они в лес с бал-маскарада, организованного по случаю трехсотлетия дома Романовых, — меха, шлемы, кольчуги, поддевки под узорчатыми кафтанами, и совсем уж непонятно, зачем в летний зной царевне потребовалась белая муфта. Этот диссонанс Хамдамов обыгрывает с удовольствием: поскольку длинный хвост ее полупрозрачного шлейфа волочится здесь не по дворцовому паркету, то и приходится ему цепляться то за сучок мостика из стволов берез, то за колючки стерни.

Герои русской литературы уподобляются в этой ленте... бутылкам, вылаканным алкоголиком-князем. Троицу их — изящных, разнокалиберных и словно прижавшихся друг к другу — чтица отчего-то сравнивает со сценическими тремя сестрами, а при виде вместительной бутыли на краешке подзеркальника тем же учительским тоном заводит разговор о Катерине из драмы «Гроза», готовой броситься с рокового обрыва.

В скорбные воспоминания о Великой княгине, по ошибке взорванной народовольцами, вплетаются весьма непочтительные к героическим страницам российского освободительного движения кадры, где обитающие в особняке ее вдовца красавцы-гвардейцы и горничная — верткая, хитроватая и кокетливая - дурачатся, пока их не застали хозяева: разыгрывают шутейную баталию, картинно взмахивая венскими стульями и нанося ими удары в пустоту.

...и точно ли буратинистым своим носом прозревает чтица те дивные картины, что возникают на экране, или же эти исполненные несказанной красоты края просто выдумывает, чтобы ублажить князя, который и рад любыми волнующими иллюзиями обманываться? «Грезы милее действительности, —  меланхолически заключает она, после чего даже не спрашивает, а утверждает: — Если бы не было сказок, то чем бы мы защитились от жизни». Вот слуги и натягивают белоснежные ткани на проволочный каркас, укрепленный на спине их царевны, — нужно же, чтобы бутафорскими крыльями этими она в точности походила на влекущую в сиреневые дали «Царевну-лебедь» Врубеля. И так называемая русская идея о взыскании града Китежа всей образностью этой ленты обращена в русскую сказку даже не со скверным концом, а вообще болезненно нескончаемую, словно заговоренное движение по кругу.

Не зря самый отталкивающий персонаж здесь — это стражник, представитель самого что ни на есть «русского мира». Взгляд его цепок и насторожен, размашистая походка воинственна — корпусом подавшись вперед, он хищно вынюхивает врага, которым может оказаться первый встречный вроде того юноши-гриба, что имел несчастье мирно подремывать под деревом, оказавшись на пути воинственного истукана. Детушки- грибочки в избе своей прячутся под стол от этого злого дядьки, а схваченного разбойника он с таким наслаждением мерно охаживает вожжами, что «сухомятную русскую сказку», как выразился поэт, сполна хлебнувший ее прелестей, так и хочется назвать «сыромятной».

«Когда я слушал "Китеж" в первый раз, — писал Федор Шаляпин об опере Николая Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже», — мне представилась картина, наполнившая радостью мое сердце. Мне представилось человечество, все человечество, мертвое и живое, стоящее на какой-то таинственной планете. В темноте — с богатырями, с рыцарями, с королями, с царями, с первосвященниками и с несметной своей людской громадой... И из этой тьмы взоры их устремлены на линию горизонта, —  торжественные, спокойные, уверенные, они ждут восхода светила»3.

А новоявленная Царевна-лебедь, люди-грибы и Мишка косолапый — завороженно вглядываются то ли в неведомые НЛО, плавающие над их лесом, то ли в черные и, значит, всегда обманные солнца. А что им остается? Ведь тяжелые, маслянистые воды, показанные в этой ленте, давно поглотили град Китеж и вряд ли когда расступятся. Один из символических кадров фильма воистину гениален — трое детишек расположились, как в лодке, в стоящем на земле гробике. Один карапуз вместо весел взмахивает какими-то длинными черпаками, а девочка с растрепанными косенками тонкими руками загребает воображаемую воду, — плывут, верно, за своим градом Китежем. Это и есть Россия, а в страшненькой лодочке той — мы с вами, неразумные и инфантильные: как ни загребаем ручками, а все стоим на месте.

Ковалов О.: «Певчие птицы Рустама Хамдамова» / Рустам Хамдамов / СПб: Сеанс. - 2022 - Серия «Сеанс. Лица».

Примечания

  1. Забалуев Я. Между нами тает мох // Colta.Ru. 2017. 4 июля.
  2. Бердяев Н. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала ХХ века // Русская идея. В 2 т. М.: Искусство, 1994. Т. 2. С. 214.
  3. Шаляпин Ф. Маска и душа // Русская идея. Т. 2. с. 413.