С Софией Губайдулиной беседует Энцо Рестаньо
Э.Р. — Год Вашего приезда в Москву был отмечен важными событиями, прежде всего — смертью Сталина. Как Вам запомнился город, пораженный известием о его смерти?
С.Г. — Я помню очень хорошо состояние полного безумия, психоза масс, всего народа, который давился на улицах ради того, чтобы лицезреть мертвого царя — царя, который его планомерно уничтожал. Именно это было самым ужасным: население считало великим того, кто унизил, терроризировал и истребил целые народы. Совесть отдельных людей не значила ничего — все были объединены массовым психозом. Некоторые даже потеряли жизнь, отдавая почести мертвому идолу.
Э.Р. — А Вы тоже ходили смотреть на мертвого Сталина?
С.Г. - Нет.
Э.Р. — Вы, разумеется, знали, как и все вокруг, о терроре, в атмосфере которого люди жили во времена Сталина?
С.Г. — Да, конечно, потому что я родилась в 1931 году, и когда мне было еще совсем мало лет, слышала разговоры родителей и видела их реакцию на происходящее, особенно в 1937—1938 годах. А затем я, как и все окружающие, была свидетелем исчезновения знакомых людей (первыми исчезли, как на подбор, самые честные и самые совестливые). В семье царила мрачная атмосфера. Каждую ночь ждали, что придут за отцом.
Э.Р. — Аресты случались чаще всего по ночам. Говорят, люди держали всегда наготове маленькую сумочку с личными вещами, чтобы не быть застигнутыми врасплох среди ночи.
С.Г. — Все готовились к самому страшному, когда слышали, что стучат в дверь. Потому и жили в атмосфере постоянного страха.
Э.Р. — Тогда что же значила для Вас музыка в жуткой перспективе террора?
С.Г. — Музыка всегда была смыслом моей жизни. Челоисчсское существо даже в условиях еще более трудных, даже под угрозой истребления, должно иметь перед собой что-нибудь святое. Прекрасно помню мои впечатления уже с пятилетнего возраста, с того времени, когда я начала осознанно воспринимать окружающее: вся моя жизнь была окрашена в серый цвет, и я чувствовала себя хорошо только переступая порог музыкальной школы. С этого момента я находилась в священном пространстве: звуки, шедшие из аудиторий, образовывали некий политональный сонор. Какое очарование, волшебство! И в этом мире я хотела жить.
Э.Р. — Ваш рассказ меня очень взволновал: слышу в Вашем голосе эхо страданий того времени, но также и необычайное утешение, которым была для Вас музыка. Прошло столько лет, а мы все еще живем воспоминаниями. Вы рассказываете историю столь трагическую^ что она кажется происшедшей много веков назад. Очень хотел бы передать волнение, которое испытываю я, тем, кто прочтет эту книгу. Вернемся в Москву, в 1953 год, когда умер Стадии. Вы обрисовали общую атмосферу, эмоциональный настрой народа, способного рисковать жизнью ради того, чтобы увидеть мертвого царя. Интересно узнать: присутствовала ли в переживаниях людей также и надежда на перемены?
С.Г. — Трудно сказать. Мне кажется, что тогда наиболее глубоким и наиболее ясным было чувство страха. Возможно, в тот момент люди понимали, в какой дикой и несчастной стране они жили, но боялись — не будет ли еще хуже, чем раньше.
Э.Р. — В дни, связанные со смертью Сталина, газеты всего мира были полны этой новостью, между тем, в них не осталось места для сообщения о том, что умер Прокофьев.
С.Г. — Действительно так, даже с похоронами возникли сложности. Москва в те дни казалась большим сумасшедшим домом: нельзя было протиснуться сквозь толпу, наполнявшую улицы.
Э.Р. — Итак, бедный Прокофьев умер во время неразберихи, и никто этого не заметил. Но Вы знали, что он умер?
С.Г. - Да.
Э.Р. — Как же Вы и другие музыканты отнеслись к смерти Прокофьева?
С.Г. — Мы испытали чувство глубокой потери, потому что имена Прокофьева и Шостаковича были для нас основной точкой опоры. Информацией из внешнего мира мы не располагали, и эти два композитора представляли в то время единственную реальность в современной музыке.
Холопова В. Н., Рестаньо Э. София Губайдулина. М: Композитор, 1996. 360 с.