<...> Речь пойдет о том, что среди многого нового, что появилось за последнее время в кинематографе, стало заметно тяготение экрана к новой системе выразительности, которую по аналогии со старым спором, происходившим на рубеже тридцатых годов, я назвала бы «поэтической» в противоположность господствующему типу повествовательного, или «прозаического», кино. Если не сделать это допущение и не ввести в практику хотя бы старый термин (пока не придумали нового), то многое сразу станет непонятно. Иначе что прикажете делать с " Ивановым детством" А.Тарковского? С картиной М.Калика «Человек идет за солнцем»?<...>
Ошеломляющее блеском фантазии и россыпью поэтических приемов искусство молодого оператора В. Дербенева («Человек идет за солнцем»), так же как и В. Юсова, продолжает эти традиции.
Шестилетний человек шествует по городу, и мир предстает ему в первоначальной свежести. Прозрачно и маняще вспыхивающее на солнце колесо с лотерейными билетами как обещание счастья... Раздробленная и размноженная в зеркальных отражениях знакомая улица... Подсолнух в парке, жалобно и покорно умирающий от руки бюрократа, который к ужасу мальчика свертывает ему голову...
Нетрудно угадать за маленькими открытиями шестилетнего героя авторское лукавство: конечно, не всё, что героично выглядит (мотоциклист, совершающий круг смерти под куполом цирка), героично на деле (за кулисами кумир публики покорно принимает сварливую воркотню жены). Конечно, бюрократизм отвратителен, а чувство товарищества прекрасно. Моральные понятия, подвергнутые испытанию детской наивностью и чистотой, приобретают свой изначальный смысл.
Все же надо признаться, что эта инфантильная философия не очень уж глубока и радостное открытие чувственного, вещественного мира раскрепощенной камерой оказывается интереснее остроумных и изящных доказательств общеизвестных истин.
Сюжет наподобие знаменитого «Красного шара» французского режиссера Ла- мориса возможен, конечно; но для того, чтобы поэтический прием не брал верх над смыслом, в основе его должно лежать нечто более существенное, чем простое пояснение, «что такое хорошо и что такое плохо» (Маяковский написал об этом стихи для детей, Калик сделал фильм для взрослых; но содержание стихотворения Маяковского даже богаче), а в итоге — должно рождаться нечто более значительное, чем умиление. <...>
Есть обозримые проблемы жизни и времени — они выражаются кинопрозой свободно и без натяжек. Когда авторы фильма «Человек идет за солнцем» прибегают к «поэзии» кино лишь затем, чтобы вернуть «добру» и «злу» их инфантильную первичность, то философия фильма кажется натянутой, и радость раскрепощенной изобразительности легко и с удовольствием оттесняет ее на второй план.
В этом есть свой смысл, и как эксперимент, как смелый поиск в области формы, как разведка поэтических возможностей экрана — после удручающего однообразия мелкотравчато-бытовых и ложнопоэтических лент — опыт Калика и симпатичен, и многообещающ.
Экран, как и поэзия, возвращает себе художественную свободу и вместе с ней творческую фантазию. Озорство в искусстве — признак таланта и признак силы. Но само по себе оно еще только предвестие, а не свершение. Поэтический язык фильма «Человек идет за солнцем» очарователен, но необязателен.
Когда же конфликт, мучающий художника, достигает той напряженности противоречий, при которой практическое или даже логическое разрешение просто невозможно, тогда возникает неотложная необходимость в разрешении поэзией. Возможно, что потребность художников говорить трудным языком «поэзии» экрана связана сегодня именно с этим.
Туровская М. Прозаическое и поэтическое кино сегодня // Новый мир. — 1962. — No 9. — С. 239–255.