Поэт обещает нам с экрана нечто такое, что...
Отменные музыканты (называются пофамильно) будут играть, петь и к тому же музыкально развлекаться...
Да еще в том зале, где сам Мейерхольд когда-то...
Очень завлекательная реклама... Приготовились...
...Сидящий за роялем перебирает пальцами этак лихо и норовисто. У микрофона остервенело дуют в мундштуки от инструментов... Это — на сцене. В зале тоже группы музыкантов. Они в разных местах. Нагловато-смешливый юноша, вероятно, «распорядитель действа», начинает прыгать. По его команде с механистической покорностью дрыгаются в строю гитаристы, в числе коих и бурно знаменитый Гребенщиков... Так и хочется: «Эх, раз! Еще р-раз!»...
Шумовое волнение, извлекаемое любыми немузыкальными средствами на музыкальных инструментах... Световые эффекты... (А в конце «действа» будто джинна выпустили из бутылки...)
Засим еще цугом девицы, на одной из них пояс для чулок (с резинками!) почему-то натянут на нечто вроде юбчонки...
Музыкант-бородач с шикарно густо-раздавшейся шевелюрой, одетый по моде польских юнцов из шестидесятых, этаких «борцов» за свободу в одежде... (Мне довелось их видеть в те времена в Сопоте)... Лихой молодец лепит чрезвычайно быстро что-то в микрофон, кого-то, вероятно, изображая... Не обезьяну ли?
А вот и она, живьем, ей-богу! Тоже сидит в кресле, в том самом зале, где в свое время Мейерхольд... Внимательно смотрит, слушает... И — разражается смехом: «Шутишь, братец! Не обманешь! Тебе до меня еще далеко! Тренируйся, тренируйся! Я еще и по деревьям прыгаю!..»
На сцене некто с зонтиком, с черным зонтиком...
Там же в твисте изгиляются две девицы...
Недоуменно-испуганный взгляд попавшей в этот бедлам одиноко сидящей девушки...
«Пора кончать... Пора кончать... Пора кончать!» — доносится команда со сцены, произносимая почему-то опять в мундштук. (Надо, вероятно, рассматривать этот «музыкальный» прием как репризу...)
И мне пора кончать перечислять все то, что нагромождено с отменным безвкусием и беспардонным апломбом в получасовом фильме, посвященном музыке и музыкантам.
Фильм называется «Диалоги» — кого с кем? Или чего с кем? Если действующих в нем музыкантов со зрителем — диалога нет, слишком далеки тональности.
Если хаоса и Гармонии — хаос вышеописанных «перлов» победил — от Гармонии не осталось и следа. Этакий «перлизм»... Лишний раз убеждаешься, что всякое наносное, случайное, панибратское отношение с Музыкой делает ей бесконечно больно. Она погибнуть может... Режиссер фильма за полчаса умудрился мыслимо и немыслимо раздирать ее, Музыку, нарушить все ее законы звучания, навредить ей...
Самое же печальное, что в этом самосуде над Возвышенным и Прекрасным принимали участие музыканты. Жаль Чекасина — способнейший персоналий, а умудрился в подобной чуши принять участие. Не надо ронять достоинства Музыканта, Чекасин!
Итог: ни одного музыкального номера в фильме до конца не прозвучало. Большие творческие силы были брошены в низменный балаган.
Вот ведь какое впечатление от получасовой ахинеи, да еще в доме, где Мейерхольд...
Флярковский, А. О «Диалогах» и достоинстве / А. Флярковский // Искусство кино. – 1988. – № 9. – С. 64–65.