За сорок лет, которые прошли с тех пор, как мы с М. Роммом и Ю. Ханютиным подготовили к печати эту книгу, мне не раз пришлось писать о картине «Обыкновенный фашизм». О том, как она была задумана, как осуществлена; о Ромме как о режиссёре и человеке; о моем соавторе Юре Ханютине; об «очуждении» как способе самопознания или об использовании фото в структуре фильма. Но лишь эпизодически — вспоминать о судьбе уже готового фильма. Меж тем в истории советского кино прохождение фильма через цензуру, не говоря о прокате, не просто часть истории кино, но иногда — самая непредсказуемая, иррациональная и авантюрная её часть.

К сожалению, спустя сорок с лишним лет я едва ли в состоянии восстановить хотя бы пунктирно непростые отношения «Обыкновенного фашизма» с «инстанциями». Возможно, историки найдут какие-нибудь следы в открывшихся архивах. Но многое так и останется в области «позвоночного права».

Кое-что, как ни покажется странным — удалось найти в Бундесархиве Германии, и я приношу глубочайшую благодарность моим коллегам по проекту из Кёльнского университета Корнелии Эпинг-Йегер и Сабине Хэнсген, которые щедро поделились со мной своими находками.

 

1. «Кто сказал „мяу“?»

…Начнём с обмена письмами, точнее с письма, найденного коллегой Корнелией Эппинг-Йегер, из «братской ГДР» к Ромму:

Товарищу Михаилу Ромму Киностудия «Мосфильм», Москва 17 июня 1965.

«Глубокоуважаемый товарищ Ромм!

К сожалению, во время Вашей работы в государственном киноархиве в Бабельсберге мне не представилась возможность познакомиться с Вами лично. Но я очень много слышал о Вашем фильме <…>

Государственный киноархив подготавливает для фестиваля документального кино, который состоится в этом году в Лейпциге, ретроспективу „Интернациональное документальное кино о борьбе с фашизмом“ <…>

Я хочу Вас спросить <…>, готовы ли Вы <…> показать Ваш фильм в рамках ретроспективы. Я понимаю, что окончательный ответ на этот вопрос зависит от того, будет ли Ваш фильм заявлен как официальный участник фестиваля, или нет. В этом случае мы, конечно, откажемся от наших пожеланий. <…>

С дружественным приветом

Клауэ, руководитель научного отдела».

Молодому сотруднику фестиваля Ромм ответил (08.07.65.), что фильм «Alltaglicher Faschismus» [«Повседневный фашизм»] (так мы переводили для себя его название) будет готов к фестивалю, но его статус в фестивальной программе зависит от Госкино и Союза кинематографистов. И с тем М. И. передал приглашение Клауэ заместителю председателя Госкино В. Баскакову. Таким образом, слова «фестиваль» и «Лейпциг» прозвучали ещё до того, как фильм был закончен производством. В промежутке, однако, должно было состояться ещё одно — решающее, но отнюдь не очевидное событие. Фильм должен был получить «добро» на выход в свет, или, говоря бюрократическим языком, «разрешительное удостоверение». Это вовсе не было простой формальностью. Кинематограф «оттепели», фрондирующий в широком диапазоне — от уровня киноязыка до отдельных «крамольных» реплик — весь в целом был подозрителен для недреманного ока разных инстанций. «Появился жаргон — „проходимость“, „непроходимость“, — пишет сценарист Рязанцева, — <…> появились десятки способов маскировки истинных намерений». Но если кто подумает, что «though this be madness, yet there is a method in it», тот ошибётся. Сумма инстанций образовывала в совокупности некую коллоидную, мерцательную среду. Испуги, страхи, фобии чиновников всех уровней часто были так же непредсказуемы, случайны, как их же внезапные порывы смелости или хотя бы здравого смысла. Промежуточная глава между титром «конец» и экраном почти всякого сколь-нибудь существенного фильма этого очень «кинематографического» времени оказывалась чем-то сродни детективу с «плохим» или «хорошим» концом. «Обыкновенному фашизму», к счастью, достался happy end. Во всяком случае, поначалу.

В следующую эпоху, «перестройки», когда с так называемой «полки» начнут снимать «запрещённое кино», самым трудным окажется подчас догадаться, где зарыта крамола. Прохождение фильма через инстанции становилось суммой разнонаправленных интересов, иерархий, связей, интриг, громких скандалов и подковёрной борьбы, не оставляющей письменных следов.

Тех, кто мог бы вспомнить, что происходило с «Обыкновенным фашизмом» на этом пути, давно нет в живых. С одной стороны, «непроходимость» фильма была очевидна — когда дойдёт до книги, её и закроют. С другой стороны в активе было — обаяние режиссёрского имени Ромма (запрет был бы чреват скандалом); к тому же — заявленная антифашистская тема… Мне уже приходилось писать, что судьба фильма составилась из «стечения обстоятельств», которые были к нему благосклонны. Наверное, для чего-то подобного пришло время.

Но мы с моим соавтором были максимально удалены от «сфер» и знали, что и как, только от Михаила Ильича. К сожалению, память удержала немногое.

После окончания фильма Ромм сказал нам, что он обратился к своему «политическому» консультанту Эрнсту Генри, и тот порекомендовал для начала показать фильм «андроповским мальчикам», как их тогда называли.

«Я руководил группой консультантов, советников в отделе, которым руководил Юрий Владимирович Андропов в ЦК партии, — рассказал Федор Михайлович Бурлацкий. — Это была, в общем, довольно уникальная группа, первая группа интеллектуалов в ЦК, созданная по инициативе как раз Ю. В. и его заместителя Льва Николаевича Толкунова. В эту группу входили такие люди, как Александр Бовин, Георгий Арбатов, Георгий Шахназаров».

Я помню, как на Мосфильме в одном из небольших рабочих залов был устроен просмотр. Нас с Юрой провели на этот просмотр, когда свет уже погас, а когда зажёгся снова, мы удалились и на беседе М. И. с вышеуказанными интеллектуалами не присутствовали. Впрочем, в памяти Бурлацкого сохранился другой просмотр (их, возможно, было несколько, в разных местах и разных составах, а воспоминания Бурлацкого так же неполны и отрывочны, как и мои). Это был «внутренний» просмотр консультантов на так называемой «даче Горького», где группа подолгу работала. «Там все восторженно встретили М. И. и этот фильм <…> Мне помнится, Саша Бовин, это самый такой неконтролируемый по своим высказываниям человек, он говорил об аналогиях прямо и открыто, ему принадлежала фраза, что надо бы сделать продолжение „Обыкновенный сталинизм“ <…> Шахназаров <…> говорил, кроме того, о творческой стороне дела, о художественных приёмах <…>

Мы с Шахназаровым были у Андропова и рассказали ему о том, что был просмотр, что это выдающееся событие <…>, потому что впервые показана природа этого явления — чудовищной диктатуры, которая <…> искренно поддерживалась народной массой …

А. нас внимательно слушал, он сказал, что не видел фильма, но слышал о нем и в целом поддерживает <…>

Он был тоже не таким уж резким и решительным <…>, но достаточно последовательным критиком Сталина и сталинизма, в особенности, конечно, репрессий — чуть было сам не попал в „ленинградское дело“».

По свидетельству Бурлацкого они были не более, как советниками, но от когдатошних разговоров с М. И. у меня осталось недостоверное впечатление, что идея кружного пути через Лейпциг имела отношение к Андропову (впрочем, как мы видели, первоначально она исходила из самого Лейпцига). Мы едва ли ошибёмся, если предположим, что были как силы, которые поддерживали фильм, так и наоборот, так что окончательная его судьба решалась — как явствует из последовавшего письма Ромма к Брежневу — на уровне Президиума ЦК КПСС (фильмы казались тогда делом государственной важности). В этом месте повторю свою надежду, что какие-никакие следы интриг и баталий, сотрясавших советский Эльсинор, исследователи все же обнаружат. Озвучил же кто-то ход конём — вынести премьеру за скобки подковёрной борьбы, на международный кинофестиваль, чтобы фильм вернулся, уже удостоверенный «немецкими товарищами». Взаимосвязь видна хотя бы из дат. «Разрешительное удостоверение» № 334/65 фильм получил 15 октября 1965, премьера на открытии фестиваля состоялась 13 ноября, а на родине он вышел в прокат только в марте следующего года. Но кто бы ни сказал своё решающее партийное «мяу», инициатива принадлежала Лейпцигу.

 

2. The Rise and The Fall of The Film

Если с советского конца интриги в моей памяти остался просмотр для молодой поросли партийных функционеров, то с немецкого — рассказ Конрада Вольфа о том, как он — в то время не только режиссёр, но уже и Президент гэдээровской Академии искусств — показал фильм тогдашнему генсеку СЕПГ Вальтеру Ульбрихту. Кони был выпускником московского ВГИКа и если не прямо участником мастерской, то все равно учеником Ромма. Этот давнишний рассказ подтвердил мне незадолго до своей смерти бывший шеф разведки ГДР, знаменитый «человек без лица» и брат Кони — Маркус или Миша Вольф (вопросы я приберегла для следующего раза, но его уже не случилось). Заметив, что лично он не слишком ценил Ульбрихта, Миша рассказал, что Кони, напротив, был к нему вхож и, нежно любя Ромма, как большинство вгиковцев, взял на себя показ фильма партийному бонзе. Миша, правда, полагал, что в делах искусства Ульбрихт не слишком разбирался, а о самостоятельном решении подобного вопроса, помимо Москвы, и думать было бы странно. Следовательно, дело шло, скорее всего, о согласовании. Но как мы увидим, не все было ясно с «окончательным решением». К тому же, по другим свидетельствам, если и не сам генсек, то жена его Лотта живо интересовалась кино и была даже склонна к решениям.

На памятном 50-м фестивале 2007 г. в Лейпциге мне удалось повидать наличных его юбиляров. К сожалению, тогдашнего директора фестиваля Вольфганга Харкенталя — как и многих — не было уже в живых. Зато осталась его рукопись, которую разбирали его преемники Рональд Триш и Христиана Мюкенберг. Они любезно предоставили мне возможность познакомиться с его записями, касающимися «Обыкновенного фашизма» в Лейпциге, за что я приношу им глубокую благодарность. Картинка, сохранившая атмосферу «принятия решений», в свою очередь, отразила качательность ситуации.

«Госкино в Москве своевременно подало заявки на участие своих фильмов в фестивале и копии вовремя были доставлены в Лейпциг. Среди них находился полнометражный фильм Михаила Ромма „Обыкновенный фашизм“ <…> На тот момент, когда фильм был послан к нам в Лейпциг, он даже не был представлен широкой публике в Москве. Уже это было небольшой сенсацией. К ней добавилась вторая, заключавшаяся в том, что было объявлено об участии Ромма в фестивале». Отборочная комиссия была воодушевлена, найдя, что фильм «является чем-то совершенно особенным и имеет большие шансы получить „Золотого голубя“».

Забавные недоразумения с приездом Ромма можно бы и опустить, но и они на свой, бытовой, лад отражают атмосферу несколько нервной сенсации. Харкенталь, примчавшись на встречу в Берлин и пригласив репортёров, потерпел неудачу: самолёты в тот день по погодным условиям не летали. На другой день, за неимением времени, он отправил в аэропорт Шёнефельд свою жену, и та, желая сделать приятное знаменитому гостю, встретила его русским приветствием: «До свидания!» К счастью, Ромм был человеком с юмором, и дипломатического инцидента не случилось.

13-го ноября фестиваль торжественно открылся фильмом «Обыкновенный фашизм», но, странным образом, официальный статус фильма все ещё не был решен. 14-го на пресс-конференции Баскакову, заместителю председателя Госкино, задали вопрос, участвует ли фильм в конкурсе. «А он как раз не участвовал, к сожалению. И мы также ещё не совсем точно знали, как нам относиться к этому фильму, показанному на церемонии открытия фестиваля. — По словам Харкенталя, с советской стороны как-то медлили отвечать на все вопросы, связанные с этим фильмом. — Баскаков переложил решение на нас, ответив, что это должно определить руководство фестиваля». Странная уступчивость для советского полномочного замминистра, которого к тому же мы помним как весьма авторитарного руководителя. Тем более странно было решать вопрос о конкурсном фильме «на переправе». Сохранившийся в Бундесархиве протокол встречи советской делегации с министром доктором Виттом, состоявшейся того же 14-го (разумеется, «в сердечной и дружеской атмосфере»), проливает, тем не менее, некоторый свет на закулисные обстоятельства премьеры «Обыкновенного фашизма».

«С нашей стороны была выражена просьба, включить фильм „Обыкновенный фашизм“ в программу конкурса. Товарищ Витт высказал твёрдое убеждение, что этот фильм будет по достоинству оценен жюри (напомним, жюри было международное, в него входили Марсель Мартен, Айвор Монтегю, Теодор Христенсен, Ежи Боссак и др. — М. Т.). Советская сторона с пониманием отнеслась к этому предложению, однако попросила о возможности дать окончательный ответ в течение дня. При этом она руководствовалась соображением, ни при каких условиях не допустить нанесения обиды товарищу Роману Кармену, имевшему большое значение для истории социалистического киноискусства».

Из этого краткого протокола, обнаруженного госпожой Эппинг-Йегер, явствует, что у Госкино был другой фаворит — фильм «Великая Отечественная» Романа Кармена. И что, посылая картину Ромма на фестиваль, оно не могло определиться с его статусом, поскольку согласования, по-видимому, происходили на других уровнях и по другим каналам (здесь где-то, возможно, помещается показ фильма Ульбрихту Кони Вольфом). Министр Витт обещал, что для Кармена подыщут какую-нибудь общественную премию, делегация каким-то образом снеслась с начальством — или предоставила решение более осведомлённой немецкой стороне: коней, вопреки пословице, поменяли прямо на переправе. По словам Харкенталя, «ситуация, таким образом, была разрешена: фильм был занесён в число участвующих в конкурсе и, естественно, получил „Золотого голубя“ в категории полнометражных фильмов». Для этого пришлось несколько изменить регламент фестиваля, поскольку такой номинации в нем не было, и решение жюри, принятое единогласно, называлось «Специальная премия жюри»; к этому добавился приз прессы ГДР. На фестивале закадровый голос Ромма дублировал Герман Херлингхауз, который, по свидетельству того же Харкенталя, имел возможность подготовиться с помощью самого М. И. «Обе немецкие киноверсии, с Мартином Хельдом (Запад) и Мартином Флёрхингером (Восток), были хороши, но все равно далеки от синхронного перевода Херлингхауза», — вспоминает западный журналист Вильгельм Рот. Фильм, таким образом, получил прописку и на родине, и в ГДР, и на следующий год мы с Юрой совершили поездку по городам ГДР с немецкой, уже синхронизированной, копией и последующими дискуссиями.

Дискуссии, впрочем, имели место уже на фестивале, где, по словам Харкенталя, «уже были усмотрены „намерения“ режиссёра провести параллели с современной политикой партии и государства. И хотя фильм после немецкого дубляжа пережил ещё несколько публичных показов, вскоре с этим было покончено. Фильм „держался под замком“ и выдавался для отдельных, непубличных мероприятий только по особенной заявке в адрес HV Film. То же происходило с ним и в самом СССР». Эта странная двойственность будет сопровождать картину всю дорогу. С одной стороны, Ромма пошлют в Париж поучаствовать в дубляже фильма на французский и английский. С одной стороны, его прокатная судьба сложится самым счастливым образом. Чтобы не быть голословной, сошлюсь на уже упомянутое письмо Ромма Брежневу: «…только за первые месяцы 11 месяцев [учётный срок проката. — М.Т.] каждую из двух серий просмотрели у нас в стране 20 миллионов человек — число небывалое для документального фильма <…> В ряде стран (например, в Венгрии, Швейцарии, Голландии и т. д.) министерства и мэры крупных городов обязали показать картину всем школьникам старших классов и студентам <…> Сейчас её купили около 50 государств». А propos, мой сын, который был годовалым, когда мы начали работу, напомнил мне, что их водили всем классом смотреть картину. Это не могло быть раньше середины 70-х. Следовательно, фильм был в прокате, и распоряжение показывать его школьникам отменить не удосужились. Но, с другой стороны, все эти аргументы Ромм приводил в качестве жалобы на трудности с фильмом.

Казус ГДР интересен уже тем, что «вторичная» судьба картины — после приза на фестивале, после избрания Ромма почётным член-корреспондентом Академии искусств — достаточно полно документирована. Если даже исследователи и не отыщут советские «приказы по армии искусств», то сумма документов, обнаруженная Сабиной Хэнсген в Бундесархиве, позволяет заглянуть в бесперебойный механизм перманентной идеологической бдительности.

Протокол № 16/66 представляет собою немецкое «разрешительное удостоверение» (верхняя строчка «Дата выдачи разрешения на фильм 12 — 20.10.1965, закупочная делегация Москвы» может означать, что советское удостоверение делегации не показали или что дату 15 октября поставили позже). Дети до 14 лет не допускались, в примечании было указано участие Ромма в синхронизации фильма на немецкий. В протоколе был обозначен срок лицензии: «После синхронизации, в немецкой версии, фильм разрешён к публичному применению. Срок действия разрешения: 5 лет <…> 03.03.1966». Следовательно — до 1971 г. Разумеется, было и обоснование покупки со всеми подобающими словами о показе корней и целей фашизма, в особенности гитлеровской диктатуры, и, разумеется, о Западной Германии.

Далее среди документов можно найти обсуждение дубляжа (перевод текста Ренате Георги, режиссёр Эрнст Дале, читает текст актёр «Берлинер Ансамбль» Мартин Флёрхингер (в прологе М. И. передавал ему слово).

Однако следующий документ под грифом «конфиденциально» /«Vertraulich»/, датированный 11.05.1967. — т. е. годом позже, — является дополнительным протоколом к протоколу № 16/66 и, удивительным образом, фактически отзывает допуск; иначе говоря, кладёт уже разрешённую картину «на полку»: «Этот фильм немедленно изымается из обращения. Кинокопии должны быть возвращены VEB Progress Film Vertrieb.

В Государственный киноархив ГДР должны быть переданы 2 кинокопии, использование которых может происходить только с согласия HV Film». Обоснование не лишено бюрократического изящества и остроумия: «Этот фильм был показан в кинотеатрах ГДР и по немецкому телевидению. Фильм оказал желаемое влияние на население ГДР. Поэтому фильм может быть изъят из проката». Дескать, оказал воздействие — и баста (на самом деле, год —немалый срок для фильма. Но если он и так амортизирован — к чему запрет?). Зато «Примечания» возвращают нас в знакомую атмосферу «позвоночного права» и подковёрных интриг: «По указанию заместителя министра культуры и руководителя HV Film тов[арища] С. Вагнера, который провёл телефонный разговор с тов[арищем] профессором Куртом Хагером (ЦК), фильм должен быть немедленно изъят из обращения. Обоснования этому дано не было, однако, прозвучала просьба не делать из этого особенной акции». Подпись: Декере.

Коротко говоря, фильм положен «на полку» по звонку из ЦК, и проще всего было бы усмотреть в этом «руку Москвы». Но из распоряжения того же начальника отдела тому же Вагнеру (14.12.67) видно, что на сей раз пришлось даже одёрнуть советское посольство, которое намеревалось показать фильм к октябрьской годовщине, поскольку там, видимо, неизвестно, что картина «…по известным Вам причинам — была изъята». При этом Декере просит вышестоящих указаний, как ему вообще вести себя в подобных случаях, поскольку фильм был изъят распоряжением «…и мы не были информированы о конкретных причинах изъятия». Увы, как явствует из протокольной записи (14.12.67), и сам министр культуры Вагнер в этих причинах не был достаточно ориентирован; он ответил только, что «он не будет вступать в контакт с посольством СССР и в случае встречи с профессором Хагером сообщит ему об этом». Если советский замминистра не был уверен, в каком статусе он привёз фильм на фестиваль, то гэдээровский министр — не очень понимал, за что он его запретил.

Попытки бунта на корабле иногда все же случались. Например, некая VEB Wasserversorgung und Abwasserbehandlung Berlin, заплатившая за 16 мм копию кровные 596 марок, выразила протест, указав на легальный срок лицензии аж до 1971 года. Ей сурово ответили, что лицензия отозвана 11.05.67, а её копия подлежит уничтожению.

…Не пройдёт и десяти лет, как фильм осторожно вытащат из-под спуда — не для проката, правда, но хотя бы для закрытых просмотров.

«Protokoll № 11/77 <…> С этого момента фильм разрешён к показу на закрытых организованных мероприятиях партий, общественных организаций и учреждений народного образования». Протокол подписан новым руководителем отдела: доктор Кранц.

Практика «закрытых просмотров» была хорошо знакома на советском пространстве: куда только и на какие просмотры мы не старались попасть! Запросы на «Обыкновенный фашизм» начались сразу по запрещении фильма, так что полуразрешение на показ, скорее всего, легализовало уже существующую практику. Надо сказать, что запросов на фильм — от самых разных учреждений — было не занимать. ДЕФА, Студия художественных фильмов, (чтобы добыть кадры о Круппе), 1967; Институт марксизма-ленинизма Гумбольдтовского университета в Берлине, 1968; Государственный театр Котбуса (постановка «Артуро Уи» Брехта), 1969; Городской театр в Лейпциге (аналогичный случай), 1969; университетский киноклуб Йены, 1970; потсдамский Театр им. Ханса Отто, 1971; общеобразовательная политехническая средняя школа в Райнсдорфе, 1972; Центральный детский и юношеский театр «Фройндшафт»; радио ГДР, 1974; Общенемецкая служба новостей, Академия государственной службы и правоведения ГДР, Театр имени Максима Горького, Свободная немецкая молодёжь, Генеральный совет, районная партийная школа СЕПГ, 1975 и проч. В запросах всегда в той или иной форме оговаривались «закрытое мероприятие» и «для узкого круга». Одних заявителей удовлетворяли, другим (например, почему-то Немецкому радио) отказывали. У иных на бюрократическую переписку уходил год и более. В конце концов — или десять лет спустя — выдачу фильма узаконили. Но запрос ректора лейпцигского Театрального института им. Ханса Отто, где дотошно, как всегда, указано, что фильм будет показан в режиме «закрытый <…>, для внутреннего показа» для 18 студентов и 6 преподавателей, датирован аж сентябрём 1983 года.

Какая именно идеологическая «гроза в начале мая» стряслась в 1967 году, мы пока не знаем. И кто — персонально — являлся автором категорического запрета, знаем так же мало, как кто — персонально — был инициатором полуразрешения. У ГДР были свои отношения с прошлым. Что до неизвестных «известных причин», на которые годами ссылаются чиновники всех рангов, то их инкогнито общо, но достаточно внятно раскрыл в Протоколе от 14.05.79, адресованном замминистра культуры по кино товарищу Пенерту, др. Кранц в сакраментальном разделе «Gründе"/"Причины»:

«— очень субъективное мнение М. Ромма о фашизме и развитии фашизма в Германии, безусловно, как в художественном отношении, так и в отношении свидетельств, очень интересное; однако в стране, в которой происходило это развитие, явление должно быть изучено гораздо глубже, особенно в отношении его социально-общественных причин.

<…> — на основании субъективного восприятия и недостаточно глубокого представления об общественных причинах фашизма, некоторые внешние проявления — такие, как торжественные процессии и т. д. — могут быть неверно интерпретированы зрителем (прежде всего, учитывая внешнюю схожесть мероприятий, проводимых в социалистических условиях)». Что и следовало доказать…

«Поэтому запрос от фирмы проката от 2.08.1977 года отклоняется».

И только Протокол № 0247 от 20.10.1989, под занавес существования режима, вернул фильму — четвертьвековой уже давности! — свободу: «Решение: С этого момента фильм снова допущен к прокату в кинотеатрах ГДР <…>.

Примечание: отмена ограничения на использование фильма происходит на основании писем от населения, полученных после предпринятого в октябре 1989 года <…> обновления социалистического общества ГДР».

Но было уже поздно.

…Оставили ли советские функционеры под тем же грифом «секретно» или «для служебного пользования» соответствующую «поэму запрета», мы пока не знаем. Но Харкенталь знал, что он имел в виду. Ни сделать телевизионную версию, ни издать книгу не разрешили (на что Ромм как раз и жаловался Брежневу). Впрочем, режимы «братских стран» были хоть и подобны, но неодинаковы.

Советская уже одряхлевшая и циничная идеология именно потому была особо подозрительна. Партийно-чиновная номенклатура боялась не столько за чистоту линии, сколько за свои места и иррационально искала во всем возможного «Эзопа» (сейчас к этому приёму относятся в России с высокомерием, а между тем Эзоп манифестировал одну из весьма долгоиграющих художественных форм). На родине фильм действительно стал первым поводом «к размышлению».

Зато российская жизнь, сколько её ни регламентируй, никогда не достигала степени «орднунга». Когда «Обыкновенный фашизм» был уже фактически снят с экрана, наезжая в Ленинград, я всегда наталкивалась в окне маленького кинотеатра у вокзала на Невском на постер, нарисованный от руки, и удивлялась тому, что фильм опять совпал с моим приездом. Много лет спустя Савва Кулиш позвонил и рассказал, что директор этого кинотеатра обратился к нему (я была в отъезде, Ромма и Юры давно не было на свете) с просьбой вручить памятный знак миллионному зрителю «Обыкновенного фашизма» — оказывается фильм больше двадцати лет шёл у них ежедневно, на одном сеансе…

Идеологическая доктрина ГДР была намного «ортодоксальнее» и дидактичнее. От фильма (пусть и публицистического) уже не только требовалось быть орудием пропаганды, но прямо совпадать с учебником политграмоты.

Впрочем, то, что гэдээровских начальников в первую очередь тоже беспокоил «Эзоп», доказывает один почти забавный эпизод, случившийся на территории ФРГ. В 1968 году левый молодёжный Comma-club пригласил режиссёра Марка Донского и фильм «Обыкновенный фашизм» в г. Мюнхен для показа в клубе с последующей подиумной дискуссией. Ромм поехать не мог и предложил, чтобы послали меня. Не буду останавливаться на том, что на «инструктаже» в ЦК нас пугали неонацистами (теперь, кстати, они куда заметнее, чем тогда), в то время как молодёжный Мюнхен января памятного 68-го шагал «левой, левой, левой». Во всяком случае, показ и дискуссия состоялись, и некоторые «провокационные», как тогда выражались, вопросы поставили нас перед необходимостью неортодоксальных ответов. Один такой вопрос-ответ помню, потому что в этот момент решала, зачем, собственно, я сюда ехала. Некий господин спросил, почему мы обратились к немецкому материалу, разве не было у нас своего опыта? Я ответила, как могла дипломатично, но как могла правдиво: а видели ли вы авторов, которые, создавая произведение, не опирались бы на собственный опыт? Что касается Марка Донского, то он отчасти был, а отчасти придуривался crazy, и нам репертуар его «перформансов» был хорошо знаком. Но на присутствовавшего в зале гражданина ГДР, который окажется профессором философии Дрезденского института философии с гофманианской фамилией Херлициус, все это произведёт такое впечатление, что он напишет рапорт, или как тогда говорили, «телегу», в своё ЦК, откуда через посла Абрасимова она будет передана секретарю ЦК КПСС тов. Демичеву. Нынче она опубликована в сборнике «Кинематограф оттепели. Документы и свидетельства». Из этой длинной и красноречивой телеги, тогда же переведённой на русский, приведу лишь одну из фраз, подчёркнутых Хонеккером: «…гости единодушно признали, что они сделали этот фильм также для своих собственных условий и для критики собственных порядков, главное лишь в том, чтобы понять метафоры. Фильм не является исторической документацией, в нем идёт речь о повсеместно актуальной теме».

Я назвала этот эпизод почти забавным, потому что за это уже не сажали, а всего лишь «прорабатывали», лишали права на выезд заграницу и проч.

В целом же парадокс отношений культуры с монополизировавшим её государством изучен недостаточно и заслуживает специального исследования. Беря культуру на содержание в качестве «пропаганды», оно ревниво и мелочно контролирует и гнетёт её. Тем самым, однако, оно создаёт для той же культуры необходимость сопротивления и борьбы за независимость, что, в свою очередь, придаёт ей статус общественной значимости. Но если «индоктринация» советской культуры описана более или менее системно, то потенциал её системного же сопротивления (в том числе и наиболее зависимой её части — кино) остаётся пока мало отрефлексированным. Хотя количество опубликованных документов (в том числе группой В. Фомина под эгидой Института киноискусства) уже даёт для этого повод. Ведь культура это не только сумма произведений, но и сумма их судьбы.

Habent sua fata libelli, — говорили древние, когда ещё не было кино.

Несколько документов из жизни докфильма // Киноведческие записки. 2010. № 97. С. 114–123.