NB для кинотеории

В воспоминаниях о Сергее Прокофьеве, написанных или рассказанных разными свидетелями его жизни, неоднократно повторяется одно и то же курьезное наблюдение: композитор, бывая на званых вечерах, любил танцевать, но танцевал странно, явно неумело, оттаптывая дамам ноги. Лишь одна из дам вспоминает об этой странности несколько иначе:

«Очень смутилась, когда Прокофьев пригласил меня танцевать. Это был самый обыкновенный фокстрот, но Сергей Сергеевич словно слышал всё время какой-то свой ритм, начиная шаг как-то “за ритмом музыки”, будто отставая. Я путалась, не попадала в шаг и боялась, что не смогу этот ритм уловить, наступлю своему партнеру на ногу, собьюсь с такта и, одним словом, обнаружу, что совсем не умею танцевать. Но постепенно танец наладился, и начиная со следующего, я чувствовала себя уверенно и свободно, уловив, наконец, необычную и совершенно замечательную ритмичность своего партнера» [1].

Эта «дама», столь высоко оценившая Прокофьева-танцора, была в самом деле единственной из всех возможных: Галина Сергеевна Уланова.

О тех очевидных странностях, или, иначе говоря, о тех сдвигах от средней, общепонятной нормы, кои являются прямым продолжением выдающейся одаренности — музыкальной ли, артистической или интеллектуальной, — написано множество страниц. К некоторым свидетельствам на этот счет мы должны обратиться.

Собственно, не было никакой особой странности в том, что Нильс Бор любил посещать кинотеатр. По окончании долгого рабочего дня, наполненного теоретическими дискуссиями, он нередко предлагал «что-нибудь сделать», и означало это — «Пошли в кино» [2].

Строго говоря, никакой странности не было также и в том, что Бор в эти часы отдыха, по свидетельствам его коллег, с удовольствием смотрел американские вестерны [3].

Странности давали о себе знать в том, как великий физик воспринимал кинозрелище. Так, один из его сотрудников, часто бывавший вместе с ним в кинотеатре, заметил: «Он относился к числу тугодумов и всегда задавал вопросы такого рода: "Это что, сестра того самого ковбоя, который пытался украсть стадо, принадлежащее ее деверю?"» [4]

Из этого можно понять, что он воспринимал кинозрелище не совсем так, как обычный, «нормальный» зритель, привыкший сразу и без труда улавливать диегетические отношения между экранными персонажами. Возможно, это объяснялось особенностями его внутреннего ритма (вспомним, как танцевал Прокофьев, «будто отставая» от такта). Но можно также предположить, что в структуре вестерна его привлекало что-то «свое» и что предмет его зрительского интереса не сводился к изображаемому сюжету как таковому.

Наиболее известная встреча Нильса Бора с кинематографом произошла в марте 1931 года. Трое приезжих молодых ученых, проходивших нечто вроде стажировки в Копенгагенском институте теоретической физики, — Лев Ландау, Георгий Гамов и Хендрик Казимир — решили слегка прервать захватывавшие их научные бдения и пойти в кино. Тут к ним охотно присоединился и сам профессор Бор со своим сыном Кристианом. В кинотеатре шел некий американский вестерн с участием Тома Микса. По окончании сеанса профессор немало развеселил молодых людей своим суждением о крайней сомнительности зрелища, представленного на экране. Это высказывание Бора впоследствии стало знаменитым, будучи воспроизведено по памяти в воспоминаниях Казимира и многократно процитировано различными авторами:

«Мне не понравилось это зрелище — оно было слишком невероятно. То, что негодяй удирает с прекрасной девицей, логично — так бывает всегда. То, что под их экипажем обрушивается мост, неправдоподобно, но я охотно принимаю это. То, что героиня остается висеть над пропастью меж небом и землей, еще менее правдоподобно, но я принимаю и это. Я даже с легкостью принимаю за правду, что в этот самый момент Том Микс, как спаситель, скачет мимо на своем коне. Но то, что одновременно там оказывается человек с кинокамерой и снимает на пленку всю сию чертовщину, это уже превосходит меру моей доверчивости» [5].