На съемочной площадке. Гении — злые и добрые

<...>

Богдан Ступка не снимается сейчас ни в одной картине... Одной этой фразы, одной этой констатации достаточно для того, чтобы представить образ происходящего в украинском кино. <...> Дело в образе, который так или иначе сложился на протяжении последних двух десятилетий, начиная с фильма «Белая птица с черной отметиной». <...>

Сергей Тримбач: Богдан Сильвестрович, когда вы почувствовали себя Ступкой, актером со сложившимся образом и положением?

Богдан Ступка: Не так давно, только когда сыграл Тевье в спектакле «Тевье-молочник». До этого слишком много неуверенности и страха...

Сергей Тримбач: В юности, молодости мечтали о славе, хотели быть знаменитым?

Богдан Ступка: Ну, конечно! <...> Или вот еще эпизод. Я служил в ансамбле песни и танца Прикарпатского военного округа. Приезжаем в Черновцы, там как раз премьера фильма «Сон», где Иван Миколайчук сыграл роль молодого Шевченко. А я не раз хвастался одному своему другу, что хорошо знаком с Миколайчуком... Идем по улице, вдруг видим — тот стоит с девушкой, разговаривает. Меня подталкивают в спину: ну же, вот он, твой Миколайчук... Что было делать? Чуть помедлив, я все же подошел, представился. Так мы познакомились.

Спустя несколько лет наш театр, Львовский театр имени М. Заньковецкой, приехал на гастроли в Коломыю. В те же дни Борис Ивченко снимал «Аннычку», и я наблюдал за тем, как работают актеры. В их быте, поведении было много озорного, вольного, карнавального. Очень хотелось такой же жизни, но как войти в нее?

Сергей Тримбач: Вас в кино не приглашали?

Богдан Ступка: Приглашали пару раз на пробы, но безрезультатно. И наконец, наши интермедии по Я. Гаватовичу сняли для телевидения. Кто-то, кажется, Леонид Осыка, видел этот спектакль и рекомендовал меня Юрию Ильенко. Меня вызвали на пробы в Киев — начиналась работа над «Белой птицей с черной отметиной». Пробовался я на роль одного из черных хлопцев. Прямо в павильоне соорудили что-то, напоминающее плот, и я должен был произнести монолог своего персонажа: о том, что это мои горы и моя земля, и я никому не позволю...

Взял я в руки автомат да как начну кричать. Все вокруг засмеялись. А Костя Степанков откуда-то из-под дига вдруг сказал мне: «Говори так, словно ты на кухне сидишь!» Ильенко замахал на него руками: «Не мешай». А он снова... И я послушался: проговорил свои слова негромко, но с жутковато-решительной интонацией. Ильенко с ходу определил: «То, что надо, будешь сниматься».

С тем я и уехал. Затем — молчание. Наконец, позвонил второй режиссер и неожиданно сказал, что я назначен на роль Ореста. Она предназначалась Миколайчуку, он сам себе ее написал. <...> Начальство решило, что для роли бандеровца Миколайчук слишком обаятелен и слишком популярен — «звезда» не может играть такие роли. Во мне же увидели что-то темное, отрицательное — я подходил. Так вот оно и получилось.

Поехали на съемки. Горы, пещера. Положительный Петро (его играл Миколайчук) кричал мне, Оресту, чтобы я выходил, не прятался. Стоп, сняли. <...> Два месяца затем — ни слуху ни духу. Я уж решил, что увидели материал и сняли меня с картины. Но нет, весной зовут опять. Эпизод свадьбы, танец... Отсняли, поехали в Выжницу смотреть, что получилось. Я впервые увидел себя на киноэкране, да еще широкоформатном, и жутко расстроился. Был я о своей внешности гораздо лучшего мнения. Да и актерски... Высказал свои огорчения Ильенко. Он сердито ответил: «Глупым людям полработы не показывают. Увидишь, этот эпизод еще во ВГИКе изучать будут». Хотя вообще-то он тоже был не уверен в себе, часто повторял, что это будет его худший фильм.

Сергей Тримбач: Принято считать, что Ильенко не умеет работать с актерами. Вы с этим согласны?

Богдан Ступка: За всех не скажу, а со мной он работал потрясающе. Я всегда очень хорошо понимал, чего он хочет. Ильенко часто держал в руках секундомер, требовал: все то же самое, но в пять раз быстрее! Темпоритм в кадре — вот за чем он следил внимательнейшим образом. Это, кстати сказать, мне очень близко — в роли должна существовать какая-то партитура, ее нужно уметь записать для себя. <...> Ритмически неточно сделанная роль всегда проигрышна, даже если все остальное в ней сделано на хорошем уровне.

Сергей Тримбач: После «Белой птицы...» вы поссорились с Ильенко?

Богдан Ступка: Нет, почему же? У нас всегда были нормальные отношения.

Сергей Тримбач: Но он никогда больше не снимал вас...

Богдан Ступка: Нет, был еще фильм «Наперекор всему». А потом — да, ни разу. Это выглядит, конечно, странно... Но мало ли странностей в этой жизни? Теперь вот Ильенко сам не снимает фильмов — уже четыре года. Нет денег...

Сергей Тримбач: Итак, вы снялись в «Белой птице...» и сразу стали знаменитым. Как изменилась после этого ваша жизнь?

Богдан Ступка: Еще во время съемок Миколайчук, который много помогал мне в работе, не раз говорил: ты станешь популярным актером после этого фильма, национальным героем... Он как бы готовил меня к такому испытанию, настраивал на него. Иван знал, о чем говорил, его популярность на Украине в те годы была огромной. Сальвадор Дали как-то сказал: славу выдерживают двадцать минут, а я целых двадцать лет [ред. Ошибка собеседника: знаменитое афористическое высказывание о «15 минутах славы»принадлежит Энди Уорхолу (1968 г.), а не Сальвадору Дали]. Так и есть: на тебя все это в буквальном смысле сваливается и может запросто раздавить. <...>

Наверное, главная опасность в том и состоит: ты достигаешь заветной цели, появляется ощущение выполненного жизненного долга. Все, приехал, отдохнуть можно... И потом — образ, созданный тобою, да, собственно, и сам ты как бы выделяются в нечто отдельное, самостоятельное, живущее параллельно. Ты теряешь способность управлять своей жизнью, контролировать ее порождения. 

Тут вдобавок еще и эффект кинематографа... В театре легче властвовать над самим собой, над ролью — не так всесилен режиссер, нет ножниц монтажера, нет вообще разброса — все собрано в одном месте и в одном времени спектакля. А в кино вот такое противоречие — с одной стороны, ты вроде бы получаешь куда большую власть над сердцами, умами огромного количества людей, с другой же — начинаешь чувствовать свое бессилие, свою марионеточность. С этим непросто справиться.

Сергей Тримбач: И как же вы справлялись?

Богдан Ступка: Да по-разному. Важно, мне кажется, не поддаваться стихии, не плыть по течению на авось. <...> Но превратившись в марионетку, в послушного робота, ты перестанешь быть актером. Настоящий артист — всегда властелин, в нем должна сохраняться сила. В кино это не так значимо — там слишком многое решает режиссер. <...>

Ну, а тому, что я не стал рабом успеха «Белой птицы...», больше всего, быть может, помог анализ — я пытался все время понять, что произошло, откуда вышел мой Орест, что в этой роли получилось, а что нет...

Сергей Тримбач: А свои отношения с вашим собственным образом вы как-то для себя определяли, как-то анализировали?

Богдан Ступка: Да, и самое важное, наверное, для меня состояло в том, чтобы преодолеть дистанцию, тот зазор, который образовался между этими «Я» и «не-Я». <...> Нельзя продавать свой образ, отделив его от себя — мол, делайте с ним что хотите. <...>

Что касается Ореста... Я много думал о том, как он вырос. Получается — из детского страха. Я ведь в начале войны родился, и первые жизненные впечатления — это война, ее ужас. <...> Быть может, роль Ореста больше всего помогла мне изжить этот страх. Орест — воплощение страха. Он боится умереть, боится потерять любимую женщину, свою землю... Конечно, понимание всего этого приходит потом, а работа шла интуитивно. Однако в Оресте не только страх, но и сила, умение совладать с собой. Наверное, именно это соединение силы и слабости понравилось многим в той роли.

<...>

Богдан Ступка живет очень обстоятельно. Дом и театр для него почти одно и то же — ста метров между ними нет. <...> Злые и добрые, талантливые и не очень — его окружают гении дня вчерашнего и сегодняшнего. И берегут его, хочется в это верить.

Ступка Б., Тримбач С. Гении — злые и добрые // Искусство кино. — 1994. — № 9 (30 сентября). — С. 80–84.