Я рада от души поздравить журнал «Искусство кино» с почтенным юбилеем. Тем более что у меня давнее с ним знакомство. Я помню его не как читатель, разумеется, — ещё по 30-м годам, которые — для нужд того же журнала — мне пришлось однажды рецензировать. Он назывался «Пролетарское кино», потом «Советское кино» (названия менялись вместе с временем) и был тощ и невзрачен. Он был заносчив по отношению к «буржуазному» кинематографу и в высшей степени убеждён в своём идеологическом превосходстве. Зато на его страницах можно было встретить текущие теоретические откровения таких авторов, как Эйзенштейн, Шкловский или Бела Балаш. Свои насущные творческие и технические проблемы здесь обсуждали также операторы и художники, бутафоры и звуковики — реальные создатели фильмов. Это по преимуществу был журнал профессионалов для профессионалов. Да и иностранным «спецам», при всех идеологических противоречиях, давали голос для критики.
Тот журнал, с которым я познакомилась лично как читатель и автор скорее можно назвать социально-просветительским. Он занимался кино как искусством скорее, чем кино как ремеслом и профессией. Оно и понятно: кинематографисты, включая критику, отпавшие от идеологии — при разных редакторах по-разному, — искали в нем если не политического, то эстетического убежища. Идеология и неидеология, официоз и сопротивление ссорились под одной обложкой. Иностранные хиты, отлучённые от экрана, находили место на страницах. Это был журнал больше для интеллигентной публики, ещё не вступившей в телевизионную эру. СССР был заповедником собственных проблем, и мы старались говорить с читателем скорее на языке культуры, нежели собственно кино.
…Нынче, когда я (по причине глухоты) ушла из профессии, журнал стал для меня отчасти путеводителем, отчасти заменой самого кино. Хотя в основном он перешёл на международный профессиональный волапюк, он по-прежнему остаётся журналом для публики. Просветительским скорее, чем социальным. Зато он перестал быть «внутренним» органом по преимуществу и гораздо шире освещает мировой (фестивальный) кинопроцесс, иначе он просто задохнулся бы от отечественной невнятицы.
Как читатель я благодарна журналу за уровень и за ту широкую информативность, которой так остро не хватало в советские времена.
…А вдруг однажды он да и станет катализатором какой-нибудь «волны» российского кино? Такое тоже случается…
В заключение одно личное воспоминание, связанное с журналом.
…Однажды, когда Авенариус, охранявший от нас, подобно дракону Фафнеру, сокровища иностранного отдела Госфильмофонда, умер, его преемник Александров позвонил мне и сказал: «Приезжайте, мы получили два последних фильма Антониони — тема прямо для вас». Так оно и оказалось, и я написала статью об Антониони под эгидой Чехова для «Искусства кино». Порядочно спустя в Союз кинематографистов на моё имя из Италии пришёл толстенький сборник статей о режиссёре с переводом моего опуса и коротким письмом от самого мэтра — по тем временам редкая радость. Когда — накануне которого-то из Московских фестивалей — я сдала в редакцию рецензию на «Красную пустыню», Баскаков — тогда ещё замминистра — сделал предложение, чтобы я сама забрала вредную статью из редакции. Снять её перед фестивалем было как бы «невместно», а если автор заберёт, то оно и кстати. Хотя трюк известный, я, честно говоря, обалдела от такого цинизма, и рецензия пошла своим чередом. И советская власть не рухнула, хотя мои отношения с будущим моим директором института попортились.
Зато на каком-то из фестивалей мы встретились с Антониони, и я услышала от него определение режиссуры кино, которое мало вязалось с нашими сведениями о продуманности и тщательности, с какой он готовит свои съёмки. Я рассказала Антониони, как услышала от коллеги и восхитилась сама любовной сценой в «Красной пустыне», которую Моника Витти играет, почти невидимая для нас, одними ножками. Он посмеялся и сказал, что это вовсе не остроумная задумка, а выход из отчаянного положения. Дело было в том, что английский актёр Ричард Харрис — партнёр Витти — ещё до начала съёмок предупредил режиссёра, что у него контракт с американцами на роль Иуды, так что такого-то числа он покинет «Красную пустыню» и отправится, кажется, в Африку. Времени казалось достаточно, план был составлен, но потом начались, как всегда в кино, недоразумения и задержки. В один прекрасный день актёр довёл до сведения режиссёра, что срок вышел и он отбывает. Любовная сцена была недоснята, а весь финал картины даже не начали снимать. И тогда-то пришлось Антониони подснять для эпизода спину другого человека, Монике Витти сыграть любовную сцену без партнёра, одними ножками, а финал переписать заново, без главного персонажа…
Вот это и есть кинорежиссура, по мнению перфекциониста Антониони, — постоянная катастрофа и выход из неё. А мы-то пишем о замысле и оригинальности решения…
Годы спустя, уже в перестройку, я оказалась на фестивале в Италии, и издатели преподнесли мне собрание статей об Антониони в двух томах со словами: «Как мы рады вас видеть! Мы уж думали, что вы на самом деле не существуете и это чей-то псевдоним, потому что напрасно искали вас на наших фестивалях…» Мы посмеялись. Не объяснять же, что на фестивали ездила номенклатура…
Люблю / Не люблю «ИК» // Искусство кино. 2011. № 4. С. 100–101.