Климат справедливости

Я всю жизнь был экстремистом и радикалом, жаждущим страстных и резких перемен, но годы перемалывают душу, приносят человеку разного рода потери — и ты сам не замечаешь, как в одно прекрасное или не совсем прекрасное утро просыпаешься консерватором. Это не возврат к прошлому, а сознание необходимости хранить, консервировать, сберегать все, что осталось и в человечестве, и в искусстве потенциально хорошего, способного помочь нам двигаться в каком-то разумном направлении. Отбрасывая этот опыт, мы ничего не решим. В то же время слишком осторожный путь вперед породил уныние и апатию. Четыре года принимали модель... Да в наших биографиях просто не хватит пятилеток на все остальное. Надо жить быстрее.

О федерализации я пока знаю только одно — это форма. Еще не знаю, что это даст Молдавии. Последние три-четыре года мы занимались, во-первых, поиском личностей, людей, способных делать искусство, во-вторых, поиском условий существования этих людей и, в-третьих, созданием климата здоровой конкуренции, при которой личности могут реализоваться.

Мир не придумал ничего разумнее, чем способ кинопроизводства, основанный на отношении зрителя к нему. Это жестоко, это неполноценно, но это единственный путь в отличие от кабинетно-элитарного, чтобы не сказать — «мессианского» искусства. У нас уже дошли до того, что чем меньше зрителей — тем лучше, но храм фильмов без зрителей на наших глазах рухнул. Мы повернули голову к мировому опыту и увидели, что Феллини возможен именно в условиях пристального внимания и уважения к зрителю. Загляните в любой еженедельник на Западе, и вы увидите руку, постоянно держащуюся на пульсе зрителя, — сводные таблицы о прокате. Это не эйфория бездельников, считающих чужие деньги, — Чаплин сказал: «Мои деньги — моя свобода». Нам очень не хватает истинного уважения к общественному мнению и истинной заботы о свободе творчества. Мы изобретаем трехколесный велосипед, и при этом насаждаем корпоративно-киноведческий уклон, а монополия однородного воззрения очень вредна.

Молдавия была бы готова к ответу перед своим зрителем, но у нас катастрофически недостает пока людей даже для заполнения плановых единиц, мы не подумали опять же вовремя о законе природы: рядом со зрелыми деревьями не оказалось подлеска. В народе живет осознание непрестижности искусства, потому что слишком долго царили псевдофольклорные жанры, импонировавшие верхам радостным подтверждением социального прогресса. У нас забыли, что фольклор всегда стимулировал движение руки с пером — руки Шекспира, Пушкина, Гоголя...

Для того чтобы не идти ко дну, мы внедряем модель хозрасчета с частичным субсидированием, пытаемся продумать положение по социально-творческому заказу. Зрители отчисляют в бюджет свои копейки и вправе заказывать. Экономика республики в состоянии финансировать три-пять картин, но любая студия имеет право добыть средства на стороне или взять кредит в банке, чтобы снимать еще столько или больше. Западные режиссеры не стесняются просить деньги, мы идем к тому же. Надо только создать климат справедливости. Средства для работы должны иметь и те, кого смотрят многие, и те, кто, сделав не совсем зрительскую картину, привез премию из Канна. Надо поднять до «звездного» состояния лучших актеров. Надо заботиться о том, чтобы девяносто процентов творческих усилий режиссеров не транжирились на гвозди. Надо достичь устойчивой высоты профессионализма при абсолютной технологической обеспеченности, ответственности, талантливости и демократизме жанров.

Лотяну Э. Климат справедливости / записала Д. Смирнова // Искусство кино. — 1990. — № 2 (28 февраля). — С. 18–19.