Пятнадцать лет тому назад Михаил Ильич Ромм впервые пригласил меня к себе. У него в кабинете был какой-то человек. При моем появлении он, поблагодарив Михаила Ильича, не помню уж, за какой совет или помощь, вышел, оставив меня, робеющего студента-архитектора, излагать свои проблемы. (Я решил стать кинорежиссером и выбрал для совета Михаила Ильича, увидев его статью в сборнике «Как я стал режиссером». Он показался мне привлекательнее прочих. Добрее.)
Михаил Ильич выслушал меня, задал два-три вопроса и быстро написал письмо во ВГИК с просьбой обратить внимание на то, что показалось ему разумным в моих пробах пера. Тут позвонил звонок, и Михаил Ильич встречал уже нового посетителя.
Через полгода я стал студентом мастерской Ромма и довольно часто стал приходить к нему. Это было как-то у нас заведено — все наши сложные дела решать у мастера дома.
Когда бы я ни приходил к Ромму — утром, днем, поздно вечером, к здоровому, выздоравливающему или накануне болезни, был ли Ромм загружен фильмом, окончанием работы над сценарием, редактированием книги, составлением проектов, — каждый раз я заставал у него кого-нибудь, и всегда раздавался звонок и появлялся еще кто-то со своими заботами. Так было десять лет тому назад, и пять лет тому назад, и год, и полгода, и два месяца. Так, я думаю, будет еще долго, потому что Михаил Ильич Ромм обладает способностью быть нужным и полезным людям, быть добрым и внимательным к ним.
От Ромма я уходил радостным; ему было интересно со мной, и это наполняло меня ощущением уверенности, каким-то праздничным возбуждением.
Потом я услышал, как то же самое сказали Василий Шукшин, Андрей Тарковский, Дина Мусатова — да почти все двадцать студентов нашей мастерской.
Ему действительно было интересно с нами.
И сейчас интересно.
Только теперь нас гораздо больше — и студенты последующего выпуска мастерской и еще один курс. Одни приходят чаще, другие совсем редко — перед запуском фильма, после окончания его. Это уже почти ритуал — получить напутствие перед началом. Выслушать суждение о готовой работе.
На его большом столе стопками громоздятся сценарии — тут работы объединения «Товарищ», сценарии из республиканских студий, из разных мест, от разных лиц — кто только не пишет сценарии...
Тут же в стаканчике десятка три камней, настоящих камешков — их извлекли при операции, теперь они напоминают о долгих годах мучительной болезни.
Я вспоминаю, как на съемках фильма «Девять дней одного года» Ромм сидел на табурете — отдавал распоряжения, вел репетиции, делал замечания — согнувшись, обхватив живот руками, казалось, так ему удобнее. Прозвенел звонок на перерыв, все кинулись в столовую. Тогда Ромм осторожно встал и лег плашмя на деревянную лавку в декорации. Час перерыва он пролежал, не шевелясь. Потом снова сел на табурет.
Над всеми бумагами его на письменном столе возвышается деревянная голова — юношеская работа студента Вхутемаса. Ромм учился у Коненкова и Голубкиной. Он любит рассказывать о своих учителях.
- Голубкина была высокой худой женщиной, она курила какие-то ядовитые самосады, свернутые в огромные самокрутки — козьи ножки...
Ромм рассказывает, как она однажды подошла к его работе — он лепил голову натурщика — и, как казалось ему, лучше других. Но Голубкина сказала: «Сломайте». Ромм сломал и стал лепить новую голову, получилось лучше. Голубкина долго не подходила, а подойдя, сказала: «Сломайте». Ромм огорчился, ему казалось, что лучше он уже не слепит. Но сломал и начал лепить в третий раз.
Голубкина не скоро подошла к нему. Наконец встала около, поглядела и спросила:
- У вас хлеб есть?
- Есть, — удивился Ромм.
- Дайте ему пожевать, — сказала Голубкина, указав на натурщика.
Ромм дал натурщику кусок хлеба, оставленный к морковному чаю, это было вместо обеда в мастерской.
- Жует, — сказала Голубкина. — А ваш не станет, — ткнула она пальцем в работу Ромма. — Сломайте.
...Посмеиваясь, Михаил Ильич вспоминает:
- Решили мы с Прутом писать сценарий фильма «Тринадцать». Действие происходит в пустыне. Я там не был никогда. Говорю Пруту — надо бы съездить на место, посмотреть, изучить быт.
- Миша, — говорит мне Прут. — Пустыня потому и называется пустыней, что там пусто. Одни пески. Давай лучше сядем за стол...
Не хотелось бы выводить мораль: вот так, мол, мастер учил нас реализму, а так — масштабности мышления. Сам Ромм произносит торжественные сентенции редко.
Как-то раз я застал его за ремонтом водопровода.
- Подождите минутку! — закричал он, и, действительно, через минуту профессор с гаечным ключом и пассатижами в руках появился в дверях, гордо сказав:
- Интеллигентный человек любую неинтеллигентную работу сделает лучше, чем неинтеллигентный человек.
Мы все по-разному обязаны Ромму, кто чем — кто судьбой, кто советом, кто помощью в делах, кто поворотом в работе в критическую минуту. Как про это написать?
Шукшина не хотели принимать во ВГИК. Уж очень он был не похож на потенциальный талант в типичном проявлении.
Ничего не знает о великих мастерах режиссуры. А до приезда в Москву вообще не знал, что есть такая профессия — режиссер, считал, что артисты сами сговариваются, как играть. Поступал он сперва на сценарное отделение, но, образовавшись в общежитии, порасспросив бойких абитуриентов, передал бумаги на режиссерское.
Ромму он понравился.
У Михаила Ильича есть несколько убеждений касательно определения личности будущего режиссера — и как человека и как кинематографиста. Он убежден, что хороший человек хорошо знает «Войну и мир», а плохой человек плохо знает «Войну и мир». И в сложных случаях всегда спрашивает что-нибудь из «Войны и мира».
Все поступающие знают это. И Михаил Ильич знает, что они знают, но убеждения своего не меняет.
- Хорошо, — сказал Ромм, — сейчас вы сами убедитесь, что это очень интересный человек. Мы его спросим еще раз. Пригласите Шукшина.
- Скажите, товарищ Шукшин, вам нравится «Война и мир»?
- Нет, — сказал Шукшин.
- Почему?! — удивился Ромм.
- Очень толстая книга.
- Что же вам, толстые книги не нравятся вообще?
- Нет, мне из толстых «Мартин Идеи» нравится. Это настоящая книжка.
Члены комиссии развели руками, а Ромм сказал:
- Это несомненно одаренный человек. Теперь я убедился окончательно. Он независим — это черта таланта.
Андрея Тарковского тоже не хотели принимать ни в какую: неявный, слишком много знает.
- Как же можно, — сказал Михаил Ильич, — как можно не брать на курс человека, который лучше всех поступающих знает «Войну и мир». Вы же слышали, он читает наизусть целые страницы! Только человек с врожденным чувством кинематографа может так любить «Войну и мир»...
Общение с Роммом — одна из радостей жизни. Работа в его коллективе наполняет людей ощущением значительности именно их личного участия в деле.
Монтажная комната фильма «Звонят, откройте дверь!» была рядом с монтажными «Обыкновенного фашизма». И я видел, как жила работой эта съемочная группа. И покойный ныне второй режиссер Инденбом, и молодой тогда ассистент Сережа Линьков, и режиссер-практикант Савва Кулиш... На студии многие стараются на год вперед спланировать свою занятость так, чтобы оказаться свободными к моменту, когда Ромм будет набирать съемочную группу.
Удивительно, как в этом человеке, признанным авторитетом в кинематографе, нет охоты учить непреложным правилам, а есть жажда делиться только что открытым для себя. Этим живым интересом он способен заразить, кажется, любого.
Я видел, как молодые финны высказывали ему свое восхищение какими-то лекциями по монтажу, прочитанными на летнем семинаре финских кинематографистов:
- Американнсси проситалли ссюссь со-бассс-сью. А вы, Михаилль Иллиссь стеллали сепсассию!
Во время своих визитов к нему я обычно тороплюсь изложить дело, чтобы осталось время послушать какие-нибудь рассказы о «золотом веке». Об Эйзенштейне, молодом Довженко, Пудовкине.
Приведу одно небольшое воспоминание Ромма так, как я его запомнил.
- Первая моя работа в кинематографе была ассистентская. Был я ассистентом по актерам у режиссера Мачерета на картине «Дела и люди». И как-то раз понадобилось мне зайти по делам в тогдашний Комитет по кинематографии в Гнездниковском переулке.
Зашел я и вижу, там собрался весь цвет кинематографа. Эйзенштейн, Пудовкин, Довженко, Абрам Роом — ну все, кто тогда был знаменит. А среди них знаменитый грузинский режиссер, молодой Николай Шенгелая, сам красавец и с женой-красавицей Натой Вачнадзе, известнейшей тогда киноактрисой.
Оказывается, привез он в Москву свою картину «Двадцать шесть бакинских комиссаров» и впервые показывает ее мастерам кинематографа. Эйзенштейн, который меня немного знал, пригласил и меня в просмотровый зал. Я, конечно, с радостью согласился. Но картина мне не понравилась, показалась излишне декоративной, холодной.
Просмотр окончился, все сидели молча. Эйзенштейн поблагодарил Николая Шенгелая и спросил, кто хочет первым высказать свои впечатления. И тогда я встал, так как должен был идти заниматься своими ассистентскими обязанностями, и перед уходом сказал все, что думал по поводу картины. Человек я в молодости был решительный, не помню, что говорил, помню только, что Эйзенштейн хихикал.
Надо сказать, что все остальные имели другую точку зрения на фильм, и сразу же после моего выступления на картину посыпался ворох восторгов, похвал и благодарностей. Но я их не дослушал, а тихо вышел и отправился по кабинетам начальников подписывать какие-то требования, заявки.
И надо же так случиться, что когда я покидал комитет, у входа в тесном коридорчике столкнулся со всей компанией. Они шли в отличном настроении. Я хотел было куда-нибудь скрыться, но Николай Шенгелая заметил меня.
- Куда же вы, молодой человек? — сказал он. — Вы так горячо говорили о моем фильме. Я хочу вас пригласить отпраздновать нашу премьеру. Идемте.
- Идемте, идемте, — подхватил меня под руку Сергей Михайлович Эйзенштейн (он мне симпатизировал).
И я пошел, предчувствуя недоброе. Пришли мы в ресторан «Гранд Отель», и там за столиком номер 26 оказалось ровно 26 человек. «Ага, — подумал я, — Шенгелая пригласил меня для ровного счета. Так он хочет меня унизить!» Я был весьма самолюбив и опять хотел уйти. Но это было как-то неудобно: Шенгелая так радушно усаживал всех за стол. Он сам был тамадой и провозглашал по очереди пышные тосты за всех гостей. За всех, кроме меня. «Ага, — подумал я, — он хочет меня унизить тем, что не произнесет в мой адрес ни слова!» И хотел тихо выйти из-за стола. Но Николай Шенгелая был прекрасный тамада. Он зорко следил за своими гостями и заметил мой маневр:
- Куда же вы, молодой человек? Я как раз хотел сказать тост в ваш адрес.
С этими словами он встал и с бокалом вина в руке произнес следующее:
- Скажите мне, может ли быть в жизни такое: человек зарезал у меня любимого коня. А я бы сказал: «Молодец. Красиво зарезал». Нет, в жизни так не бывает!
За столом воцарилась напряженная тишина.
Я побледнел. Все смотрели на меня и на Шенгелая. А он продолжал:
- Скажите мне, может ли быть так, чтобы человек вонзил вам в сердце кинжал, а вы бы сказали: «Молодец, красиво вонзил!» Нет, так в жизни быть не может.
Может ли быть так, чтобы человек увел у меня жену... Прости, Ната, — наклонился он в сторону Наты Вачнадзе. — А я бы сказал: «Молодец! Красиво увел!» Не может этого быть в жизни. А в искусстве может! Вот этот молодой человек — Ромм твоя фамилия? Ромм. Он убил моего коня, вонзил мне в грудь кинжал, увел мою жену. А я говорю: «Молодец, ты это сделал красиво!»
Тут все гости оживились и захлопали. Но Шенгелая остановил их и продолжал:
- Так вот, слушай, Ромм. Говорят, ты хочешь сам снимать фильмы. Смотри, если окажется, что твой фильм плох, что ты только болтушка, который может лишь охаивать чужую работу. Весь кинематограф — он обвел рукой стол, за ним действительно собрался весь цвет тогдашнего кино, — весь кинематограф будет моим кровником и отомстит тебе за меня! А если твой фильм будет хорош, я сам приеду и буду тамадой за твоим столом!
Прошло два года, в которые я ставил «Пышку». Создание ее было мучительным. И я позабыл о тосте Шенгелая.
Но вот закончилась картина. И вдруг я получаю телеграмму:
«Когда стол? Шенгелая. Вачнадзе».
Я даю телеграмму: «Стол тогда-то там-то». Вечером в день банкета Шенгелая и Вачнадзе встречали гостей, и Шенгелая был тамадой...
Никому не ведомый ассистент на пороге своей жизни в киноискусстве не побоялся критиковать мастера, знаменитого тогда режиссера. А нынче Михаил Ильич Ромм, художник с мировой славой, не боится громогласно возвестить об удачах тех, кто только-только начинает в кинематографе.
По-моему, для Михаила Ильича весь наш кинематограф — большой родной дом, огромная семья. Если он радуется чьим-то успехам, то с гордостью отца или брата, если огорчается чьими-то делами, то как своими.
Митта А. Как о нем написать? // Искусство кино. 1971. № 1.