«Сена встречает Париж» (La Seine a Rencontru Paris), 1957.
Режиссёр и оператор Йорис Ивенс.
Автор замысла: Жорж Садуль.
Автор поэтического текста: Жак Превер.
Композитор: Филипп Жерар.
На экране появляется надпись: «В этом фильме нет актёров. В нем снимались лишь мужчины, женщины и дети, влюблённые в Сену». Этими словами люди, задумавшие и создавшие фильм «Сена встречает Париж», сказали и о себе. Автор замысла Жорж Садуль, поэт Жак Превер, композитор Филипп Жерар, оператор и режиссёр-постановщик фильма прославленный Йорис Ивенс — всех их объединило общее чувство. Отсюда возникло то «первое лицо», мудрое и непосредственное, от которого ведётся рассказ о Сене — зрительный, музыкальный, иногда словесный.
Впрочем, рассказ — не то слово. В фильме нет ни объединяющего внешнего действия, ни обозрения достопримечательностей, ни исторической последовательности, ни строгого географического порядка. Поверхностному зрителю фильм может показаться никак не построенным.
Все очень просто: невидимый нам человек смотрит на Сену, и мы вместе с ним. Если существует кинолирика, то это её чистейший образец. Движущийся взгляд объектива передал не просто зрение или умозрение человека, но его влюблённость.
Раскрывается это не сразу. Начало фильма кажется при первом просмотре ни к чему не обязывающим. Что призваны выразить эти монтажные фразы, где блеск водяных струй сменяется идиллическим береговым пейзажем с беленькой коровой, а потом появляются скрежещущие механизмы грузовой пристани на окраине Парижа?..
Но постепенно мы начинаем ощущать внутреннюю «музыку» фильма, его целостность, его логику.
Перед нами река и то, что её окружает. Природа. Городские строения. Рабочие. Художник. Женщина, на минуту присевшая на парапете набережной. Дети. Влюблённые. Ещё один художник. Рыболовы.
Все, к чему обращён объектив, обыденно, неподчеркнуто, лишено внешней многозначительности. Поэтический комментарий Жака Превера прямо говорит о некоем господине, спокойно и нелюбопытно взирающем на Сену: река как река, вода как вода, сор, отбросы, иногда даже утопленник — не бог весь что… Господин этот — лощёный «пассажир первого класса», пресыщенный турист. Авторы фильма даже не считают нужным заявлять о своём глубоком презрении к «туристской» манере видеть, к погоне за чем-то этаким, особенным. Но каждый кадр фильма непреклонно противостоит мещанскому изыску — высокомерному и потребительскому.
Взятый сам по себе, кадр почти натуралистичен, но есть в нем какая-то неуловимая нить поэзии, связывающая его с другими кадрами и создающая особую власть этого фильма. На экране открывается мир, в котором все уравнено в красоте: и Нотр-Дам за каштанами, и разбегающиеся волны, и развешанное на верёвке белье, которое треплет ветерок. Нужно только суметь увидеть, воспринять и выразить.
То и дело возникает в фильме задумчивая фигура художника, сидящего на берегу Сены за мольбертом. Такая привычная «деталь» парижского пейзажа, здесь эта фигура приобретает своеобразный смысл. Трудно вспомнить, юн или вовсе не молод каждый из этих художников, а что у них получается на полотне — мы вообще не видели… Запоминается одно: сосредоточенность, напряжённость, какая-то особая ответственность в том, как застывают они около своих мольбертов, впитывая взглядом реку и камни города. Увидеть! Как важно уметь видеть!
Искусство видеть в этом фильме Йориса Ивенса — это не просто мастерское умение схватить игру света в низвергающихся струях или тональное единство предметов под дождём, не только обострённое чутье к выразительной детали, — все это блистательно проявилось уже в его первом фильме «Дождь». С тех пор прошло три десятилетия, Ивенс создал такие фильмы, как «Боринаж», «Зюдерзее», «Испанская земля», «Песня великих рек». И сейчас, посмотрев фильм о Сене, мы поражаемся богатству человеческого взгляда его автора на мир и людей. Режиссёр не отворачивается от эффектов чистой пластики, но смотрит на них как бы мимоходом. Блеск городских огней в ночи или сверкание водопада на солнце — это лишь часть красоты мира. Главное же в ней связано с человеком, и Сена в фильме Ивенса — это тоже «очеловеченная» река.
Люди — и в труде, и отдыхающие, и когда они завтракают или бреются, поют или просто прогуливаются. Рабочий, слегка приседающий в тот момент, когда его товарищ перебрасывает ему кирпич. Женщина, незаметным жестом коснувшаяся платья, вставая с парапета набережной. Босая нога, подставленная лучу солнца или пламени костра...
«Сотри случайные черты, и ты увидишь: мир прекрасен». Но Йорис Ивенс идет здесь по иному пути: он высвечивает прекрасное в чертах порой совершенно неожиданных и «случайных».
Вот гигантские груды битых бутылок и металлического лома. Все это со скрежетом ломается в когтях какого-то неумолимого механизма. Далее — мусор, сметенный с набережных. Грязные баржи. Нечто подобное мы видели на экране не раз. Красота мира утверждалась как бы вопреки этой грязи, по контрасту, как нечто противостоящее. Здесь совсем другое: весь этот мусор становится эстетически равноправной деталью общей картины. Что ж это — эстетизация мусора, любование грязью как таковой (и подобные вещи мы видывали)? Нет! Здесь битые бутылки и ржавое железо — прежде всего вчерашний и завтрашний предмет приложения человеческих рук и человеческого таланта. Женщина стоит около развешанного белья. Одинокий старик на скамейке. Кадры эти можно представить в совсем другом фильме, и там, складываясь с другими кадрами, они, вероятно, подводили бы нас к тревожным мыслям о неустроенности жизни, о жестоких ее противоречиях. Разве мало действительно грязного и гнусного на берегах сегодняшней Сены? Не мало. И кому, как не Ивенсу, увидеть это. Но сегодня он смотрит на Сену иначе. Сегодня он раскрывает перед нами способность жизни быть прекрасной — реальную способность, которая вдохновляет человека на борьбу, на мысль, на творчество.
Йорис Ивенс не изменил себе, своей вере в простого человека, своему искусству видеть его в наилучших возможностях, устремленных к будущему. Возможности эти можно выразить с разных сторон. Можно и нужно воспеть патетическую борьбу нового со старым. Но есть и другое. Сейчас, в эпоху стремительного действия, творчества, безудержной ломки старых отношений, человек с особой остротой открывает для себя, что
и простое созерцание окружающего — казалось бы, пассивное — тоже может быть действенным и творческим, насущно необходимым для того, чтобы пересоздавать мир «по законам красоты». Фильм «Сена встречает Париж» и есть именно такое творческое созерцание. Фильм пробуждает и воспитывает в зрителе то, что человеку грядущего будет дано естественно, что войдет в его кровь: ощущение прекрасного в привычном, обыденном, в любом мгновении.
Вот почему экранная «сказка о Сене», созданная Ивенсом, способна занять в нашей душе свое, незаменимое и полноправное место рядом с поэзией борьбы и подвига.
Незримый лирический герой фильма, человек, влюбленный в Сену, бесконечно привлекателен нам, потому что мы ощутили его душевную целостность, богатство и гибкость его чувств. Он и воспевает, и клянется, и вместе с тем отшучивается.
Вот донеслась до нас как бы случайно детская песенка. Мы оборачиваемся на ее звуки: это школьницы, взявшись за руки, водят хоровод под деревьями. Тоненькие голоса безмятежно выводят нечто вроде бы лишенное смысла. И это, оказывается, нельзя забыть. Мы растроганы, нас вот-вот захлестнет не знающая меры сентиментальность... Но тут песенку перехватил у детских голосов комический бас рояля, а из Сены вынырнул... велосипед! Вслед за ним появился всемогущий фокусник-водолаз, и его, как триумфатора, тут же окружили мальчишки.
Ощущение прекрасного не дает до конца отшутиться, но не дает и впасть в сентиментальное уныние.
И когда фильм завершается задумчивой перспективой Сены в светлой дымке за черными воротами шлюза и мы слышим заключительные слова Жака Превера: «Однажды была Сена... однажды была жизнь», — в высокой грусти этих слов мы свободны услышать не элегию, а гимн жизни, каждое мгновение которой может стать прекрасным.
Козлов Л.Н. Искусство видеть // Искусство кино. — 1961. — № 4.