Так вот, вечером воскресного дня в паре с С. оказались на Кировской улице. Свернули во двор, где стояли из красного дореволюционного кирпича дома, служившие когда-то общежитием для студентов ВХУТЕМАСа. В одном из них пытаемся отыскать квартиру Александра Даниловича Гринберга. Пока искали, С. вводил меня в курс предстоящей беседы. У самого подъезда я напомнил ему, что мы забыли купить торт, но С. отмахнулся, сказав, что старику больше девяноста лет, и такая еда ему только во вред… На лифте поднялись на этаж. Входную дверь открыли соседи и пропустили в квартиру, указав дверь Гринбергов. Постучались, услышав тихое приглашение, вошли в жилище художника-фотографа и кинооператора калибра экстра-класс.

Маленький худенький старичок сидел у стола и грел ладони, положив их на абажур настольной лампы образца 30-х годов. Свет лампы слабо освещал пространство, но всё же помог нам разглядеть сидевшую в углу комнаты на высокой кровати старуху. Она была в наушниках.

Как позже выяснилось, то была жена Данилыча. Из последующей беседы с ним выяснилось, что когда-то она была женой чекиста по фамилии Островский, который состоял в охране Ленина. Старичок неохотно отнял от абажура руку и махнул ею на стену, где висела большого формата фотография в раме. Она показалась мне знакомой, кажется, репродукцию её видел я в каком-то журнале. На фото этот самый чекист, почему-то в штатском костюмчике с полосатым галстуком, сопровождал Ленина и Луначарского на параде красноармейцев, шагающих по Красной площади. Чекист подозрительно смотрел в объектив, то есть на нас, сегодняшних.

…С. повеселел и взбодрился, когда А.Д. выложил на стол кучу фотографий. Выходит, ждал нас дедушка. К фотографиям С. испытывал патологическую страсть, вот и сейчас вцепился в пачку, как голодный в булку, и застыл. Прошло время, прежде чем он начал её раскладывать по стопкам. Удовлетворив первый спазм любопытства, С. приступил к конкретным вопросам.

…Рассказ Гринберга-Данилыча о Вере Холодной:

— Я снимал ее похороны. А дело было так. Я состоял, как оператор, в товариществе кино-деятелей, это было в Одессе. Там организовывался бал в честь Добровольческой армии в каком-то, я уже забыл, шикарном зале на Дерибасовской, кажется. И меня пригласили на этот бал и Верочку туда пригласили тоже. Чтобы она продавала в украшенном цветами киоске шампанское. Бокал за червонец, но золотой, между прочим. Таким вот образом собирались средства на какие-то дела, не знаю, какие уж там дела. С ней был и её муж — Рунич, актёр…

С. передал мне фотографию с изображением Рунича. Упоминание Рунича в качестве мужа Холодной, он почему-то оставил без внимания, а во мне поселилось недоверие к рассказам Данилыча. Кроме того, мне совершенно не глянулось на подсунутой С. фотографии томное лицо Рунича, эдакий Сахар Медович.

После бала, продолжал тихо повествовать старичок, Рунич повез жену домой, а по дороге, как водится, лошадь вдруг упала, и извозчик отказался везти их дальше. Было очень поздно, темно, Рунич понёс Верочку на руках до самого дома. Одета она была не очень тепло, а было сыро и холодно, зима в Одессе — противное время. Вот Верочка и застыла… А тут ещё эта напасть… Накануне у бедняжки был выкидыш, ну и все эти неприятности, связанные с таким конфузом. Если бы не этот бал Добровольческой армии, лежала бы она в постели, как полагается в таких случаях. Убралась Верочка за три дня. Вот и снимал я её похороны… Какая красивая была женщина…

Пока А.Д. рассказывал, я продолжал изучать глазами, уже привыкшими к полумраку, его жилище. Уюта в нём я не почувствовал. Похоже, его жёнушка махнула рукой на такие глупости, как уборка, чистота, предпочитая слушать радио. В углу, возле кровати, где она сидела в наушниках, виднелись торцы тонких рамок полуметровых размеров, прикрытых тряпицей. Я поинтересовался: «что это, картины?».

Дедушка впервые посмотрел на меня, заговорившего, потом встал и молча поплелся к рамкам. Я решил ему помочь, и вместе мы вытащили штук пять оформленных под стеклом с фабричным паспарту фотографий. Уже первая из них навела меня на мысль, что это и есть те самые «шедевры Данилыча», о которых любили поговорить высоким стилем наши старые операторы.

Стекла на некоторых работах побились, паспарту пожелтели от времени, а местами изуродованы следами влаги, но это никак не помешало разглядеть исключительной красоты вещи в жанре обворожительного ню. Все запечатленные великим фотографом женщины, чьи глаза с огненными бликами, слегка размывал обязательный в таких случаях диффузионный фильтр, походили на богинь. С. тоже взирал на это чудо, но молчал.

secondary-student-portal-home

Утомленный старик, еле слышно стал рассказывать, что до войны эти художественные фотографии побывали на международной выставке и получили там золотые медали. Вот только забыл, в каком городе, совсем уж тихо добавил маэстро.

…Когда мы уходили, я услышал наконец-то голос жены Александра Данилыча:

— Даже конфет не принесли…

Выходит, не врал про Данилыча бывший парторг, а ныне мой начальник, когда рассказывал о нем свою историю. Теперь запишу ее, то, что запомнилось.

После войны Гринберг работал (или заведовал) в фотоателье, расположенном в центре Москвы. Снимал фотопортреты генералов и их жен. И однажды под вечер его посетила интересная молодая дама и обратилась к нему со странной просьбой — снять ее в обнаженном виде. Данилыч категорически отказывался, твердил об уголовной ответственности за подобного рода деяния на территории СССР, но дама, увеличивая сумму гонорара, повторяла, что сама заинтересована в сохранении их тайны. Не сразу, но Данилыч согласился, решил тряхнуть стариной. Начались сеансы, и он был дотошен в своем деле, капризничал, но дама все это время проявляла исключительное терпение и выполняла все его прихоти. И была вознаграждена за муки. Когда она увидела результат, то пришла в такой восторг, что бросилась к нему с поцелуями…

Данилыч, спустя годы, рассказывал, что в ту минуту она была особенно хороша, хоть заново начинай работу.

Красавица-незнакомка вручила маэстро гонорар вдвое больший условленной ранее суммы и, забрав огромный пакет со снимками, исчезла из его жизни. Данилыч и сам понимал, что работа удалась, а потому и сделал оплошность — не уничтожил негативы. А спустя какое-то время их обнаружил его лаборант. Шустрый малец сразу понял, что с ними нужно делать, и, отпечатав наскоро стопку снимков, наладил подпольную торговлю шедевром, и на этом бизнесе его вскоре сцапали…

И бедняга Данилыч, награжденный за своё искусство золотыми медалями в европейских столицах, чьи названия он уже не помнил, предстал перед судом, обвиненный в производстве порнографических фоток. И получил срок, хотя защищали его самые лучшие московские адвокаты…

Ребров В. Рыжая тетрадь.