Глазами дружбы и братства

Разговор о творческом содружестве национальных кинематографий — это разговор о нашей жизни.

И начинается он для меня с разговора о мастере и ученике. Мой вгиковский мастер — Григорий Львович Рошаль. Рошаль — это горы доброты и энциклопедичности. Он влюблял нас во все: в импрессионистов и древнегреческих стоиков, в метели «Петербургской ночи» и прокуренный гомон поэтических кофеен Парижа, в стремительный рисунок Эйзенштейна и грандиозные фрески Сикейроса, в безыскусные, прекрасные в своей наивности опусы кинолюбителей. Я думаю, что из множества предметов, фактов, явлений он вышелушивал как ядро, как главное красоту и нашу способность восторгаться миром, любить. Может быть, поэтому, став взрослым, я думаю, что поэзия, искусство, кинематограф — это (в значительной мере) способ зафиксировать образ любимого человека и тем самым задержать его уход. Я так думал, снимая героев республиканской Испании, снимая лэутаров, бродячих музыкантов и певцов моей родины — Молдавии.

Мастера не расстаются с учениками, вручив им благопристойный диплом. Мастера идут с нами по жизни, пересекая наш путь там, где это нужно, без всяких предупредительных светофоров.

В случайных будто бы разговорах, в мельком брошенных фразах А. Д. Головня открывал мне тайны кино. У него дар концентрации на самом существенном. (Наверное, заглянув сейчас сюда, он бы сказал: «Вот эта комната составлена из световых пятен. Здесь пять солнечных пятен и такой-то процент тени».) Он принадлежит к тем великим мастерам, которые писали фильмы кинописью. «Нет фиксации, есть движение, — неустанно повторял мастер. — Рассматривание — это псевдокино, это натурализм, а значит, и конец искусства».

Я снимаю фильмы. Я боюсь, сомневаюсь: не совершаю ли какую-то грандиозную ошибку в выборе средств и в самом пути, но... такое кино, к которому я стремлюсь, было.

Эйзенштейн. Пудовкин. Довженко.

Сначала было изображение. Да, в кино сначала было изображение. И настоящий фильм нельзя пересказать, как нельзя пересказать статую. Кинопись. Такое кино мне дорого. Иначе... я буду лучше писать книги и стихи.

Толстой говорил о том, что писать надо так, как мыслится, как думается. Применительно к кино «писать» — это «снимать». Почему же мы привносим в кино корсеты, идущие от литературы, — ее композиция, формы, ритмы? Почему, например, фильм не может строиться музыкально?

Ведь не случайно в каждой чаплинской мелодии есть психологическое, смысловое и звуковое резюме фильма. Не случайно так гармоничны в чаплинских фильмах музыка с изображением.

Разговор о самой сути взаимовлияния национальных кинематографий — это разговор о всей нашей творческой жизни. И каждый «прорубает» в таком разговоре свою колею.

Поэтический кинематограф. Что же это такое? Есть режиссеры, которые ставят кино. И есть режиссеры, которые остаются в картинах. Личное кино? Киноисповедь?..

Я хочу сказать о картинах, оставивших глубокий след в моей жизни.

Украинец Игорь Савченко. «Богдан Хмельницкий». Много раз я смотрел этот великий фильм. Наизусть помню, как потрясающе снят в нем поход бандуристов по белу свету: они сняты на низких неровных кривых горизонтах, — идут сначала шестеро, потом трое, двое, один... А помните, как во время пира Богдан с булавой идет по столу — какая лаконичная, разящая эмблема самовластья!.. Савченко взял принципы кинематографа Эйзенштейна и преобразовал их, сделав прежде всего эмоциональными.

Эта картина словно вся освещена солнцем — так сверкает поверхность скульптуры после финальной полировки. В ней высочайшее искусство художника — скульптора и режиссера. Металл, фактура и... финальная полировка. Чтобы в изваянии уникально отражался свет.

Русские мастера Михаил Калатозов и Сергей Урусевский. «Летят журавли» — это фильм номер один нашего послевоенного кино. Так он воспринят и в киноаудиториях многих стран мира. Это удивительно национальное произведение, отвечающее традиции русской литературы — изображать чувства людей с великой любовью и состраданием, сопереживая вместе с героем. В фильме «Летят журавли» кинокамерой изумительно, уникально выражены страдания людей. Эти проводы на фронт: духовой оркестр, решетка ограды, поделившая экран на шесть окошек, и люди, толпа, в которую врывается кинокамера: одни мятущиеся, мы не успеваем их разглядеть, другие окаменевшие от горя, застывшие — не двигаться, не дышать, только бы увидеть в последний раз дорогих людей... Это и есть кинопись. Превосходная!

Думаю, что в свое время была недооценена картина «Неотправленное письмо» тех же авторов. Фильм показался спадом, а был он, на мой взгляд, вторым дыханием, шагом к новой кинематографической выразительности. То, что показалось в нем холодностью, формальным изыском, то... именно показалось. Сегодня бы уже совершенно иными, по-иному подготовленными глазами мы смотрели бы премьеру фильма «Неотправленное письмо».

Фильмы, которые я здесь назвал, фильмы разнонациональных художников, — это мой мир. Большая его часть. Это то, что влияло на меня, на мое творчество в общем процессе взаимовлияния советских кинематографий.

В Молдавии есть холмы, есть лесистые крутые кодры, и все-таки здесь говорят: все мы из степи. Степь — наше главное пространство. Цокот копыт гасится в дали. У нас всегда все было на виду.

У нас мало старинных кладбищ. Кресты быстро врастали в землю. Зато у нас были лэутары. И в своих песнях они стремились задержать уход любимого человека, любимого ими неба и земли Молдавии.

Поэзия у нас не праздник, а повседневное счастье человека. Молдавская женщина выходила на работу в длинной юбке, край которой был широко отогнут, и под ним виднелась белоснежная длинная сорочка. Ее ткань обозначала каждый шаг. Сорочку трудно было ткать, выбеливать, крахмалить, отглаживать, и, верно, было все это по нашим меркам непрактично. Но это делалось ради красоты шага женщины, его поэзии, пластики.

В фильме «Знамена самураев» у каждого из японских воинов свое боевое знамя — они соревнуются в яркой пестроте и грозности. В каждом молдавском селе на одеждах своя вышивка — и чтоб поярче, чем у соседа.

Поэзия присутствует во всем будничном.

Мне не интересна история знатных людей. Меня привлекает красота духа самого простого человека. Ее героико-будничные проявления. Поэтому мои герои — это чабаны в «Красных полянах», рядовые участники испанской войны в фильме «Это мгновение» и, наконец, бродячие музыканты-лэутары.

Когда мы снимали «Лэутаров», то стремились к предельной этнографической точности. Мы не обратились в музеи материальной культуры, а заглянули в старинные заветные сундуки, которые и по сей день стоят в домах молдаван.

Поэтике молдавских фильмов по многим мотивам близок грузинский кинематограф. Но сейчас в грузинском кино родился ответный и страстный удар по романтизированной, несколько театральной манере своих же собственных прежних работ. Картина Отара Иоселиани «Жил певчий дрозд» — блестящее, умное выражение этого протеста.

Мы же в Молдавии начинаем наоборот: от простоты увиденного к еще не тронутым глыбам поэзии.

В каждой своей картине я старался найти поэтическое начало.

В фильме «Это мгновение» меня более всего волновал духовный порыв людей, собравшихся со всех концов света сражаться и умереть за Испанскую республику. Бойцы интербригады — цвет многих наций: рабочие, поэты, врачи, инженеры, художники. Испанская республика была поэтическим началом и опорой в жизни этих людей, не желавших мириться с несправедливостью, произволом и бездуховностью капиталистического строя. И они шли на смерть так, как можно умирать лишь за мечту, за самое дорогое в жизни — легко, бесстрашно, красиво.

Я запомнил рассказы героя испанской войны генерала армии Батова (он консультировал наш фильм) о сражении за Мадрид — в ночь с 6 на 7 ноября 1936 года. В эту ночь танки Франко пытались раздавить гусеницами республику. «Над всей Испанией безоблачное небо», — так возвестил о своем начале фашистский путч. А над всей Испанией расползалось черное небо франкистской диктатуры.

В эту ночь на 7 ноября 1936 года я родился на свет. Родился в Молдавии, огласив мир бессмысленным плачем, не ведая о том, что в эти минуты была под смертельной угрозой жизнь прекрасной республики. Не ведая о том, что Испания навсегда останется для людей (войдет и в мою жизнь) великим опытом деятельной любви к свободе.

Фильм «Это мгновение» — частица моего сердца, моей любви к героям Испании.

Борющиеся за свободу люди бывают лучше своего окружения и своего времени. Их мечта, их порыв к свету далеко не всегда приносят желаемый результат. Но прожитая ими жизнь становится социальным опытом и моральным капиталом всего человечества.

Я вижу преемственность между мятежными свободолюбивыми песнями, сложенными лэутарами, и баррикадами республиканцев, сложенными на улицах Мадрида. Это великий опыт людей, когда истина — по разным причинам — не смогла восторжествовать.

Отблеск этого опыта я старался запечатлеть в своих картинах.

Рассказываю об этом потому, что это мне дорого. Потому что, если пришлось говорить о том, что на меня повлияло, надо сказать и о том, кто я.

Может быть, мне удастся сделать это в следующей картине. Думаю, что она расскажет о детстве.

Лотяну Э. Глазами дружбы и братства // Искусство кино. — 1972. — № 9. — С. 18–20.