«Союзмультфильм» был фабрикой кино и жил по фабричному распорядку. Все как у людей. Вплоть до социалистического соревнования между цехами.
Каждый у нас обязан был взять на себя социалистические обязательства, иначе не получишь премии. <...> Дежкин однажды написал, что выпустит фильм раньше срока на два часа.
Словом, у нас случались отклонения от правил, связанные со спецификой выпускаемой продукции. Например, как-то опоздал на работу Евгений Тихонович Мигунов. <...>
Переходящее Красное знамя «Союзмультфильма» всегда стояло у художников-мультипликаторов. <...> Да и невозможно представить, что такие художники, как Виктор Лихачев или Виктор Арсентьев, которые всегда работали со мной, могут хоть что-то сделать спустя рукава. <...> И очень веселая компания сложилась в нашем передовом цехе. Бесконечные розыгрыши, выдумки.
Мильчин имел обыкновение являться на работу в невероятно грязных калошах. И вот однажды кто-то не поленился, вымыл калоши до блеска и поставил аккуратненько под вешалку. <...> И каково было наше всеобщее удовольствие, когда Мильчин разбушевался:
— Черти! Где мои калоши? Ничего оставить нельзя!
Потом его пришлось чуть ли не слезно уговаривать, чтобы он хоть примерил эти чистенькие. Наконец примерил и успокоился.
А ведь Льва Исааковича Мильчина мы, можно сказать, почитали. Художник, каких поискать. Помню, когда я начинал у Ивана Петровича Иванова-Вано, увидел у него в кабинете на стене очень хорошие рисунки. Он мне говорит, что это его работы и, естественно, ждет — ну не оценки моей, а какое его рисунки произвели на меня впечатление.
— Здорово! — искренне говорю я. — А я уж подумал, что это работы Мильчина.
Надо сказать, что на такие «ляпы» я был большой мастер.
И я, и мои друзья, мы были молодыми тогда и веселыми. <...> Как-то сидели мы в кафе, и художник Светозар Русаков что-то гудел себе под нос из классического репертуара. Он был высок ростом, носил бороду и обладал мощным басом. Так что официантки всерьез приняли его за священника. <...> Нам пришлось со стыдом ретироваться.
Но чаще у нас денег не было. И тогда Григорий Митрофанович Козлов пускал в дело свой, знаменитый на «Союзмультфильме», прием. <...> Мы знали, что если и можно у кого подзанять денег до получки, то это у сестер Брумберг. <...> Козлов шел к ним. И если сестры ему отказывали, Козлов говорил:
— Не даете? Сейчас нарисую карикатуру!
Карикатур они боялись. <...> Дамы на нас не обижались.
Очевидно, жизнь, которую вели молодые художники «Союзмультфильма», вполне можно называть богемной. <...> А к нам, бывало, зайдет на студию замечательный артист Владимир Владимирович Грибков — изумительный Оле Лукойе, которого ввел в «Снежную королеву» Лев Атаманов и нарисовал Федор Хитрук <...> — зайдет В. В. и достанет из кармана длинный бумажный свиток, в который записаны «уважаемые люди Грибкова», то есть те, кому он задолжал...
Но вот однажды у художников-мультипликаторов не набралось денег даже на непритязательное кафе в окрестностях «Союзмультфильма». Но очередную трудовую победу нельзя было не отпраздновать. И празднество состоялось в студии.
Передовому цеху в подобных случаях достается больше, чем заведомо отсталому. Последовало суровое разбирательство. На общем собрании огласили выводы: за пьянку на рабочем месте лишить переходящего Красного знамени цех художников-мультипликаторов.
<...>
И тут веселый голос произносит:
— Из фонового участвовали двенадцать процентов!
Зал изумился. Уже и проценты высчитали! А веселый голос пояснил:
— У них там девять человек. Один участвовал.
Впервые за всю историю «Союзмультфильма» переходящее Красное знамя вручили цеху заливки. Уж оттуда никто не участвовал.
Но я бы соврал, если бы стал говорить сегодня, когда пришли другие времена, что для меня ничего не значило появление моей фотографии на доске «Лучшие по профессии». Я понял тогда, что чего-то уже добился. Потом Госкино наградило меня значком «Отличник кинематографии». И я заслужил эту награду своими фильмами. Как заслужил своей работой в мультипликационном кино звание заслуженного деятеля искусства и звание народного артиста России. Мне было приятно, когда в 1996 году я был приглашен в Кремль и Президент Борис Николаевич Ельцин, вручая мне орден «Дружбы», сказал, что любит мои фильмы.
В студии мы были коллективом и умели постоять друг за друга. <...>
Однажды на «Союзмультфильме» началось сокращение штатов. И меня вызвали к начальству:
— Вот что, Котеночкин. Вас решено сократить.
Я улыбаюсь и говорю:
— Это невозможно. У меня работа в самом разгаре. По трем фильмам.
Начальство начинает меня увещевать:
— Поймите, Котеночкин, мы вас сокращаем потому, что вы способный художник. Вы себе работу всегда найдете. А если сократить Н. (начальство называет фамилию), куда она, по-вашему, денется? А вы не пропадете.
<...>
Я разозлился, хотя мне тоже было жаль эту Н. Но, в конце концов, безработицы у нас в СССР нет. А я просто не могу расстаться с начатой работой, бросить все свои замыслы и уйти.
И я заявил начальству:
— Вы у нас самый способный. Вы тоже себе работу всегда найдете. Вот себя и увольняйте по сокращению.
Крик, раздавшийся в кабинете начальства, был слышен по всему зданию. <...> Тогда у нас в студии была такая общественная комиссия — контрольная. Она и не позволила меня сократить.
Мне кажется — и скорее всего, так оно и было, — что на «Союзмультфильме» работать было потрясающе интересно и что работали мы хорошо. <...> Это было золотое время нашего отечественного мультипликационного кино, лучшая его пора, пора взлета...
Все это сказывалось на творческой атмосфере студии. Работать с нами любили и артисты, и композиторы, и консультанты самых разных специальностей. Идешь по коридору, а тебе навстречу Михаил Михайлович Яншин, крот из «Дюймовочки».
А скольких мультипликационных героев сыграл один из самых популярных артистов кино Эраст Павлович Гарин. И был у нас на «Союзмультфильме» замечательный артист Георгий Францевич Милляр, Юра Милляр, специалист по отрицательным персонажам. <...> Я с Юрой Милляром дружил много лет. И, наверное, наша дружба помогла мне задуматься над тем, почему зрители нередко относятся сочувственно к отрицательным персонажам мультипликационных фильмов. <...>
А школьники, так те просто подражали нашим отрицательным персонажам. <...>
Взять хотя бы образ положительного героя. В мультипликационном кино его создать почти невозможно. Получится какой-то пряник, сдобная булочка. Мультипликация — это всегда немного шарж, немного гротеск или просто гротеск, сатира.
Проработав полвека в мультипликационном кино, я убедился, что вечная борьба между добром и злом <...> и в нашем деле имеет первейшее значение. <...> Отсюда и тяга нашего кино к сказке, к притче. <...> И чем, казалось бы, проще мультипликационный фильм, тем значительнее подтекст.
Недаром наше начальство в Госкино подозревало мультипликаторов, что они протаскивают под видом зайцев и медвежат идеологическую крамолу. Кстати, это и подтвердил в самый разгар холодной войны папа римский, не помню его имя. Он сказал, что советские мультипликационные фильмы можно показывать в христианских странах, они сделаны в христианском духе [ред. Распространенная легенда: никаких документальных подтверждений тому, что Папа Римский (Иоанн Павел II или кто-либо еще) рекомендовал советские мультфильмы или называл их «самыми христианскими», не существует]. Вряд ли это могло понравиться нашему начальству из Госкино и выше.
Вообще нас, работавших в мультипликационном кино, не обходили начальственной заботой. Однажды нас всех пригласили к главе Союза кинематографистов Ивану Александровичу Пырьеву. Поводом было письмо, с которым Иван Петрович Иванов-Вано обратился в наш творческий союз. Иван Петрович считал, что советская мультипликация находится в упадке, ее надо срочно спасать. Было это в 1957 году. <...>
Мы пришли в просторный кабинет Пырьева. <...> Мы рассаживаемся за длинным столом. Я выбрал себе место на дальнем, как мне казалось, конце стола. Но оказалось, что я плохо разбираюсь в том, как расставлена мебель в начальственных кабинетах. Вошел Пырьев и направился к моему концу стола. И вот я сижу у него перед самым носом.
— Чем занимаемся? — спросил вошедший с властными нотками в голосе <...>.
Райкомовцы бодро доложили, что вот, мол, боремся с низкопоклонством. И про джаз доложили. И про Вертинского. Это для меня вошедший был незнакомцем. А они прекрасно знали, кому докладывают. И тут он их огорошил. <...> Он повернулся ко мне и спросил заинтересованно:
— Ну и что же вы предпочитаете? Диксиленд? Джазбанд?
На глазах обалдевших райкомовцев мы с ним какое-то время <...> поговорили об американском джазе. <...>
Помню еще, что он меня подробно расспрашивал, какие у меня есть пластинки и где я их достаю. <...>
А потом он занялся райкомовцами. Сказал им, что они совсем оторвались от жизни современной молодежи.
— Я сегодня был в театре Станиславского и Немировича-Данченко. Очередь за билетами на Вертинского огромная. И кто, по-вашему, стоит за билетами? <...> Вертинского приняла наша молодежь. <...>
Райкомовцы сидели, разинув рты. <...>
Но прежде чем они меня выставили, незнакомец обратил внимание на мой перстень. <...>
— А это что? Комсомолец и с перстнем?
Я снял перстень с руки и вышвырнул в окно. Последовала немая сцена, после которой мне сказали, что я могу идти.
В райкомовской приемной я шепотом спросил у девушки-секретарши, указывая глазами на захлопнувшуюся за мной дверь.
— Это кто?
Ее глаза повернулись не к двери, а к потолку. Можно было понять без слов, что у меня состоялась встреча с большим начальством. Потом мне однажды показалось, что один известный деятель более позднего времени и есть тот самый незнакомец. Однако я мог и ошибиться. А тогда я пулей выскочил из райкома комсомола, ощущая себя этаким везучим мультипликационным персонажем, который и в воде не тонет, и в огне не горит. <...>
Очевидно, я тогда получил урок, который потом осознавал всю жизнь, пополняя свой опыт другими примерами и наблюдениями. Мне было наглядно продемонстрировано различие между райкомовцами, усердно выполняющими указания сверху, и теми, кто был наверху, кто управлял идеологией. <...>
Из комсомола я затем выбыл естественным путем. По возрасту.
Но именно мне, беспартийному Котеночкину, поручили на «Союзмультфильме» ответственное задание сделать политический сатирический фильм, посвященный 50-летию Октябрьской революции. Надо было срочно спасать студию. Мне нередко и потом приходилось выступать в роли «пожарника», которого «бросают» на фильм, не получившийся у другого режиссера.
Сценарий, автором которого был фельетонист из «Крокодила» Михаил Владимов, назывался «Гадалка». <...>
Я начал с того, что убрал из названия фильма «Гадалку». Он стал называться «Пророки и уроки». <...> В сценарии я все перекроил. И пригласил делать персонажей фильма известного карикатуриста Бориса Ефимова. <...>
Фильм «Пророки и уроки» прошел на «ура». Вся история советской власти. В плакатном стиле. <...> И про войну Великую Отечественную там было. И про космос...
Помню, Борис Ефимов побывал в Монголии и потом с гордостью рассказывал всюду, как там принимают фильм «Пророки и уроки».
Котеночкин, В. М. Фабричная жизнь / В. М. Котеночкин // Ну, Котеночкин, погоди! / В. М. Котеночкин. — Москва : Алгоритм, 1999. — С. 110–123. — (О времени и о себе).