Курсы художников-одушевителей на киностудии «Союзмультфильм», были организованы в 1946-47 гг. из-за необходимости пополнения жалкого штата мультипликаторов.

Среди курсантов оказался долговязый, стриженный под «нулевой ежичек», в тюбетейке на остроносой голове молодой Бабы-Яги, длиннорукий парень с нахально-голубым взором из-под густых бровей. Не слишком хорошо рисующий, Слава обладал хваткостью, способностью подражания, даже некоего пародирования способов анимации, построения мизансцен и синхронизации движения с музыкальным мотором.

Некоторое время он работал «негром» у корифея Бориса Петровича Дежкина, делал второстепенную работу по одушевлению сцен, завершая замысленные Дежкиным схемы построения сцен и методику работы. В своих попытках проявиться в музыкально-танцевальных сценах он, подходя к организации сцены так же широко и продуманно, как Дежкин, был. пожалуй, из-за ученической робости в чем-то скромней и мягче. Сцены его выглядели «человечней» и менее схематичными. А уж виртуальные «размельчения» (например, сделанная им позже сценка игры Гурвинека на скрипке и тубе-геликоне), пожалуй, могут стать на один уровень с лучшими достижениями мировой анимации.

Ритмическое чутье и мелодическое осмысление «необходимостей» движения, слитно с музыкальным сопровождением, позволило ему стать любимцем многих режиссеров, гарантом успеха и смачности впечатления от картин в которых он участвовал.

Он был достаточно шустрым и в жизни. Имел успех у девиц и женщин. Как и весь бравый коллектив студии, умел и любил выпить. И даже, вывалиться на ходу из такси (впрочем, без вреда для себя).

Везде был своим человеком. Юмора у него хватало доступного для всех. Но иногда проскальзывала в нем тоска от наигранной веселости друзей. На секунду показавшись другим, возвышенным, он опять опускался до матершинного панибратства. Но, вскоре, опять вздыхал…

Мною воспринимался дуалистически, несостыкованно. Непонятно было умение одновременного контакта с богемой и блатным миром. И, в общем, вспоминая о нем, убеждаюсь, что в нем было много несоединимого. И легкомысленность в принятии на себя обязательств по работе с легким презрением к процедуре выслушивания задачи. И тягомотная, невидимая работа с полным «серьезом» и мучениями. И сдача готового материала с гусарской бравадой и с явной недооценкой того, что свершил.

Но бывало, что он просто гордился тем, что удавалось сделать. Вроде бы, ничего особенного. Но он ценил эту удачу выше, чем явную, трудную для решения проблему. Например, в моей картине «Это что за птица?» он гордился сценой прохода Гуся на журавлиных ногах, где всего-то были две палки- ходули (ноги журавля), которые «железно» попадали в музыкальный рисунок и ритм. Он даже злился, что я не придал особенного значения его достижению.

Удивительно, что будучи аниматором на самых сложных музыкально-ритмических сценах, с танцами, чечеткой, мелкими ритмически ми движениями и, наконец, имея жену, балерину, Слава никогда не танцевал на довольно частых студийных вечеринках. Та же особенность была присуща и Борису Дежкину, асу по танцевальным сценам. Не замечал я танцующим и Бориса Степанцева, — тоже умеющего создавать танцевально-ритмические зрелища в своих картинах. Не знаю, в чем тут дело. Но некая закономерность просматривается.

К «неполноценным» — робким, неловким, неприспособленным, Слава относился с довольно жестким презрением, что было довольно заметно. При каком-либо их «афронте» он не мог сдержаться от несколько злорадного смеха.

Вообще была в нем изрядная доля таинственности и скрытности. Он никогда не рассказывал о своих личных делах и деловых связях. А между прочим, у него были какие-то познания о каком-то скрытом мире (дворово-блатном что ли?). Он знал какие-то секреты. Но не считал нужным говорить о них.

У меня с ним отношения были самые дружелюбные. Простота и откровенность разговоров, и моя честность в высказываниях, и вера в его талант, и взаимопонимание, несмотря на разницу в возрасте, сближали нас.

У меня были с ним контакты и вне студийных стен. Летом 1950-55 года он жил на даче в Быково. Мы с семьей проводили лето там же. Он часто посещал меня. Жены наши не поощряли нашей дружбы, ибо она была связана с тем, что не особенно поощряется женами. И еще потому, что, раздавив бутылочку, мы на велосипедах куда-то исчезали. Иногда на станцию, «полакировать пивком». Иногда, на футбольный матч в Быково.

website-seo-audit-service

Похоже, что у него не было друзей. Его тянуло поговорить о серьезных проблемах, о которых он стеснялся заикаться в кругу своих приятелей.

Он отлично «ботал по фене», знал какие-то задки местной хевры, кое-какие песенки, блатные обороты:

Например: «Ну штэ тэ, малый, ввэпел? Так на ж, закуссе!!!»

Я с восторгом перенимал от него блатную «феню» и интонации блатного говора. Его довольно редкая и как-будто созданная для анимации фамилия воспринималась юмористически и с теплотой.

Я никогда не видел его за работой. Видел, за поправками. Прямой, как свечка, с вертикальной посадкой на стуле, он двумя руками поддергивал листы пергамина, анализируя движение. Делал это долго и внимательно с очень серьезным выражением на лице.

При встрече на каком-то съезде киношников, он в ответ на мои поздравления с успехами, сказал:

— Эх, Женя! Если бы все это я делал с тобой… А потом, говоря о планах своих, сказал о предложении какой-то американской фирмы поставить «Руслана и Людмилу», и тут же позвал меня поучаствовать в качестве художника, а может быть соавтора в постановке. Я сказал, что подумаю. Почитаю, поразмыслю, посоветую. А почитав, посоветовал, не браться. Он, по-моему, послушался моего совета… 

И вернулся к «Ну, погоди!» 

23.06.97 г.

Мигунов Е. Про славу Котеночкина [Электронный ресурс] // Аниматор.ру : [сайт]. — [Б. г.]. — URL: https://animator.ru/articles/article.phtml?id=3 (дата обращения: 04.09.2026).