Довженко продолжается

Художники, писатели, поэты, кинорежиссеры, драматурги, музыканты приобретают большее значение в государстве. Мы должны от них много требовать и должны быть строги к ним. Мне хочется, чтобы у поэтов люди научились жить.

— А. П. Довженко

Однажды Солнцева — как всегда, рано утром — позвонила мне по телефону.

— Где вы пропадаете? — оживленно, по своему обыкновению несколько требовательно сказала она.

— Я только что вернулась из зарубежной поездки. Приходите...

К концу дня я приехала на Кутузовский проспект, в тот дом, арку которого украшает бронзовый барельеф, изображающий строгое и все равно доброе, красивое лицо Довженко. Конечно же, Юлия Ипполитовна и не думала отдыхать. По энергичному ее настроению, по тому, как она долго говорила с кем-то по телефону, я поняла, что она затевает что-то новое. Потом, упрямо приговаривая: «Нечего, нечего, никогда не надо спорить», потащила меня на кухню пить чай и ужинать. <...> Довженко любил эту просторную светлую кухню, ему нравилось сидеть здесь в свободную минуту, против большого окна, за которым сейчас, набирая первую желтизну, шумят ветвями высоченные тополя... Кажется иногда, что Александр Петрович никуда не уходил отсюда. Вот сейчас появится, высоко и гордо неся на плечах прекрасную голову, посеребренную не столько годами, сколько всем пережитым, и рассеянно по своему обыкновению, но приветливо скажет что-то смешное и обязательно доброе.

Для Солнцевой он не умер. Говорить с ней об этом тоже нельзя, но это так. В этом ее вера и ее сила. Однако это и не иллюзия, не самообман человека, который патологически боится правды, подлинного соприкосновения с жизнью. Наоборот, постоянное живое присутствие Довженко для Солнцевой и есть сама жизнь, несказанное чудо творчески полнокровного ощущения жизни, совместно продолжающейся в искусстве.

Конечно, сама Солнцева — и я уже говорила об этом — все еще отказывает себе как художнику в праве быть рядом с Довженко, хотя оно давно уже ею завоевано. Но позволим ей эту своеобразную аберрацию творческого зрения! Позволим только ей, больше никому... Поскольку только благодаря воле и таланту Солнцевой Довженко продолжает разговаривать с нами. Разумеется, можно задуматься над тем, какими были бы все эти фильмы, если бы их делал сам Александр Петрович. Это вопрос не лукавый и тем более не провокационный по отношению к Солнцевой, ибо она уже много лет проявляет себя художником самостоятельным, получившим признание и в Советском Союзе и за рубежом.

Довженко делал бы, я думаю, при этих же сценариях другие по звучанию фильмы. У него, при всей его глубине, было больше юмора, больше оптимизма. Больше сияния. У Солнцевой превалирует совесть, чувство долга, она строже. Я имею в виду не доктринерство, не назидательное морализирование, но исследование каждого явления с позиций нравственной ценности. Александр Петрович был доверчивее и нежнее, как ни странно покажется это слово по отношению к мужественному, острому творчеству Довженко. Однако их художественное мышление представало единым в своей гражданственной, главной, сущности.

Оба они неотступно идут путем открытия человека. Здесь сосредоточены их поиски, здесь лежат их находки. Тут и общность.

Солнцева и с этим будет спорить. Однако она не стала бы художником, если бы пошла по пути подражания даже Довженко. Но, создавая новое, она открывает довженковское: мы видели это в фильме «Такие высокие горы». Не повтор, но соучастие.

<...>

Полвека назад Солнцева плечом к плечу встала рядом с Довженко. Не просто рядом с ним встала, но вместе с ним. <...>

Жизнь этих двух художников, столь редкостно дополнивших друг друга, не состояла из одних только испытаний и преодолений. Вдвоем они были по-настоящему счастливы: они любили друг друга. <...>

Оставшись одна, без Александра Петровича, Солнцева продолжает работать, пожалуй, еще напряженнее, чем прежде, не позволяя при этом никому говорить о себе никаких громких слов: это ее сердит, мешает, сбивает с толку, а ведь она теперь делает фильмы за двоих: за себя и за Довженко. Думается мне, она совершает жизненный подвиг, весьма еще слабо оцененный некоторыми ее нынешними соратниками или, точнее говоря, людьми, окружающими Солнцеву на «Мосфильме».

Быть может, успели привыкнуть, присмотреться к этому подвигу и теперь считают его некой обязательной для Солнцевой — даже и в ее-то семьдесят пять лет! — нормой деятельности.

— Ну что ж, — рассуждает она не без юмора, — норма так норма! Значит, будем так держать и впредь.

И она держится. Никому, и самой себе в том числе, она не позволяет заметить ни своей усталости, ни своих творческих сомнений, своих забот и тревог, ни своих обычных для любого из нас слабостей, ни своего нездоровья; даже если вдруг заболеет, простудится, все равно начнет свою работу, нескончаемую с самого раннего утра до поздней ночи.

Радостнее всего для нее, если эта работа идет над сценарием или постановкой нового фильма. Гораздо менее довольна бывает Солнцева, когда ей предстоит очередная поездка за рубеж, хотя каждая командировка всегда бывает связана с ретроспективой Довженко или показом собственных фильмов, поставленных Солнцевой в последние годы. Дело, наверное, в том, что в зарубежных поездках Солнцева лишь очень редко встречает соратников, единомышленников. Впрочем, картины ее всегда дают ей новых друзей в лице тех, чья душа восприимчива к правде и красоте.

Человечность, оптимизм, гражданственность и, наконец, душевная молодость — таково главное содержание довженковских фильмов, фильмов, созданных Солнцевой.

На этом мы расстанемся с Юлией Ипполитовной. Расстанемся, чтобы снова и снова встретиться с ней самой и с ее замечательными работами в кино. И, конечно же, пожелать ей продолжения большого, нужного всем дела. Пожелать продолжения не только Довженко, но и себя — такой, какая она есть.

Толченова, Н. П. Довженко продолжается // Толченова, Н. П. Юлия Солнцева. — М. : Искусство, 1979. — 120 с., 23 л. ил. — (Мастера советского театра и кино). — С. 106–112.