Кино смотрят. Смотрят, хотя это очевидно не для всех. Те, кому это неочевидно, считают, что действо без слов и мимики — со средневековой индифферентностью лиц — ни о чем. О бессюжетном кино так же сакраментально писать с точки зрения формы, как о сюжетном — с точки зрения содержания. Интереснее наоборот. В конечном итоге, в отношении наличия и отсутствия сюжета применим тот же парадокс, что и в отношении поэзии и прозы. Литература начинается со стихов, с речи, четко организованной в ритме и строфике. Проза, с ее головокружительной, пьянящей и угрожающей свободой, приходит позднее. Но ставится неизмеримо выше, ибо при таком просторе маневра всякий выбор оказывается нарочным, нарочитым. Сюжет так же организует композицию, как ритм и строфика стиха — речь. Отсутствие сюжета максимально обнажает эстетику, прием, замысел, форму. Однако само это отсутствие оказывается относительным, когда вспоминаешь, что кино — смотрят. И что прежде всего возможен сюжет на уровне изображения — фильм о том, что видно, и о том, что видят.
Персонажи «Деревянной комнаты» делятся на тех, кто смотрит, и тех, на кого смотрят. Иногда зрение дополняется осязанием, и в этом случае становится очевидно, что ласка — в принципе — лишь смена «точки осязания» (словосочетание по модели «точки зрения»). Шокирующие купальщики в приспущенных штанах, находящиеся где-то по ту сторону гомо- и гетеросексуальности, поглаживая, познают друг друга. При этом их взаимное познание вряд ли назовешь общением — каждый из них видит и осязает другого целиком, без членения на реплики или детали. А таковая разница между познанием и общением вызывает к жизни более серьезную антиномию: правда — ложь, она же «мысль изреченная», а потому — молчок. Круг замкнулся. Изображение имеет куда меньше возможностей структурировать информацию, нежели слово, а потому оно кажется достовернее, многозначительнее, ярче. Изображение, материя этой невербальной реальности начисто лишены честолюбия, движущего общением, и при этом милосердно обнажены, распахнуты для постороннего познающего глаза. Так выбор изображения и осязания в ущерб членораздельному звуку человеческой речи, возможно, получает некоторую этическую координату. Мир не старается понравиться — он обречен быть воспринимаемым таким, как есть.
«Деревянная комната» — очень мужская вещь. Именно вещь — некий законченный, целостный феномен, не претендующий, однако, на большее. Ограниченность, замкнутость, декларируемая уже в названии, премудрый примитивизм кольцевой композиции (развязывание — завязывание хвостика), сизифовы труды неудавшихся самоубийств, в промежутках между которыми персонаж просматривает вместе со зрителями обрамленные таким образом фрагменты фильма в целом, сама эта глобальная, разлитая в каждом кадре созерцательность — всё выдает мужской взгляд, мужское спокойное чувство безысходности. Комната заперта. Перечень возможных вариантов всегда томительно короток: жизнь — смерть, мужчина — женщина, вода — земля… Что-то попадается на глаза или под руку, но в общем ничего не происходит.
Да и вовсе не было ни…
Лишь змеилась змея
Да струилась струя
Да поспевала малина
Это из другой мужской вещи, лишенной усыпляющего питерского хладнокровия. Легендарного Летова уже года два не поют в наших переходах. В Москве поют, а здесь перестали. Летов надрывен, порой сентиментален и приторен в своей псевдопанковской горечи. Юфит сотоварищи целомудренно сдержан и тих. При монотонном стуке лбом о деревянные стены деревянной комнаты раздаются лишь знакомые негромкие звуки шестистопного хорея с обязательной цезурой: «В Пе-тер-бур-ге жить — сло-вно спать в гро-бу».
Королева, А.: Деревянная клаустрофобия / А. Королева // Сеанс. — 1996. — № 12. — С. 104.