Петр Вайль: Коль скоро кино является не просто искусством, не только частью индустрии развлечений, а общим образом жизни для огромного количества людей, то невольно напрашивается вопрос: как снимать фильмы катастроф, как их смотреть, после того что произошло 11 сентября в Нью-Йорке и Вашингтоне?
Александр Митта: Террористы оказались людьми гораздо более изощренного ума, чем голливудские сценаристы. Никто не мог придумать такой фантастический сценарий, и ни одна съемочная группа не могла реализовать его с таким блеском. Причем, заметьте, против американской мощи, против страны, которая затратила тысячи и тысячи миллиардов на свою безопасность и может поразить прыщ на чьей-то заднице где-нибудь в Австралии. И вот эту фантастическую военную машину победили несколько человек, вооруженных перочинными ножами.
С моей точки зрения, это столкновение двух цивилизаций и поражение той, которая строилась три тысячелетия и основана на ценности человеческой жизни. Американская цивилизация нацелена на то, что жизнь человека священна и защищена. Но приходят те, кто заявляет, что их жизнь ничто перед Богом. И это гибельно. Ибо вся история показывает, что менее развитая цивилизация побеждает более развитую. Американцы не знают, как ответить на удар. Они совершают акт возмездия, но ведь террористы предпримут следующий шаг. Я своим, так сказать, хилым умом прикинул, какие ужасы могут ожидать Нью-Йорк...
П.В.: Так что же, выхода нет?
А.М.: Я не сомневаюсь, что современная цивилизация, во главе которой сейчас стоит Америка, выстоит и рано или поздно победит. Сила не ответ. В нашем мире есть начало Божественное — любовь, согласие, единение.
И есть дьявольское, то, что имитирует Бога и пытается создать имитацию счастья. Сейчас Америка встретилась с угрозой, с которой не может пока справиться. Любовь — вот ответ на удар дьявола.
Сабрина Таверниси: Критиковать действия американского правительства в этой ситуации тоже не вполне корректно. Что же все-таки делать?
А.М.: Честно скажу, не знаю. Это и есть кризис, когда люди не знают ответа. Мне кажется, например, что если бы американцы потратили миллиарды не на поддержку Израиля, а на строительство супергородов для палестинцев, создали бы для них сказочно прекрасный мир, то это вряд ли изменило бы психологию палестинцев.
П.В.: Если бы мы знали, как поступить в подобной ситуации, то были бы президентами, премьер-министрами или начальниками штабов. Но у нас свои профессии, и что бы ни произошло, мы продолжаем заниматься своим делом. Как быть вам, режиссеру, поставившему в российском кино первый фильм катастроф?
А.М.: Себе я ответил на этот вопрос. Я довольно долго ничего не снимал, потому что не знал, что сказать сегодняшнему зрителю. Когда нашел ответ, вернулся в кино, и сейчас у меня идет картина за картиной. Я рассказываю истории о любви. И ничего другого. Это и есть мой личный ответ.
Нина Цыркун: Вы говорили о столкновении цивилизаций, но мне хотелось бы повести разговор в несколько иной плоскости. Дело в том, что сразу же, после того как CNN показала жуткие события 11 сентября, огромное число американских кинематографистов увидели фрагменты своих либо только что вышедших, либо готовящихся к выходу, либо замысливающихся фильмов и просто пришли в ужас от такого сходства с реальностью.
А.М.: Человеческий ум работает в определенном сегменте, только террористы сработали лучше, чем все американские сценаристы вместе взятые.
Н.Ц.: Дело не просто в том, что одни умеют делать зрелищное кино, а другие в реальных декорациях смогли осуществить то же самое, только «лучше». Не кажется ли вам, что эти страшные катастрофические образы, накапливаясь в гигантскую массу и овладевая всеми, действительно становятся материальной силой? То есть не накликали ли мы, или, конкретно говоря, американцы, эту беду на себя сами?
П.В.: Но есть точка зрения — она поддержана вполне достойными людьми, например, Василием Розановым, — что вина за русскую революцию лежит на русской литературе, которая расшатывала устои общества и подготовила приход большевиков...
А.М.: При чем тут большевики? Они и книжек не читали никогда!
П.В.: Ну, были среди них люди грамотные. Если вы не согласны с Розановым, то существует и мнение — о чем говорит Нина Цыркун, — что само общество материализовало страшные кинообразы.
А.М.: В таком случае еще больше должны винить себя создатели самолетов и строители небоскребов. Цивилизация обеспечила все для собственной гибели, и главное заключается в том, что возобладали формальные, а не подлинные отношения с Богом. Американцы стали хозяевами мира, они наказывают кого захотят, они могут разрушить телецентр в Белграде, они... Милошевич, конечно, негодяй, убийца, но безнаказанные жандармские функции и ощущение полной защищенности Америки — не условия для развития цивилизации. Страшно об этом говорить, но, мне кажется, Америку настиг удар со стороны Бога: помни, что ты не всесильна, помни, что ты уязвима, помни, что тебе нужно действовать в мире не силой, а добром, любовью.
А.М.: Ой, знаете, кино — это развлечение, ничем другим оно не было и не будет.
С.Т.: То есть, по-вашему, то, о чем вы говорите, — начало конца Америки?
А.М.: Нет, для меня Америка — наиболее продвинутая часть цивилизации. Вопрос в том, как ей развиваться дальше. Развиваться, наказывая инакомыслие, невозможно.
П.В.: Я думаю, в современном мире, насквозь пронизанном информацией, коммуникацией и доступном для любого вида оружия, на длинной дистанции победит тот, кто гибче, кто умеет перестраиваться.
А.М.: Я надеюсь, что мы придем к тому, что Земной шар станет единым. Другой судьбы у нас нет.
П.В.: А вы стали бы сейчас работать над фильмом катастроф?
А.М.: И за сто миллионов не стал бы. Я определил свою позицию: буду снимать только про любовь.
П.В.: Но ведь сейчас вы снимаете остросюжетное кино про терроризм?
А.М.: Это история трех человек — жены, мужа и его друга. Один из них депутат Думы, другой — террорист, который берет друга и его жену в заложники. И пока он тащит их на смерть, его психология меняется, он успевает полюбить своих пленников и спасает их ценой собственной жизни. Это история о том, как любовь преодолевает самые агрессивные намерения человека, метафорическая история, которая выглядит как простая жизненная. Вот мой ответ на сегодняшнюю ситуацию.
П.В.: Многие американские кинематографисты приостановили съемки, из программ телевидения снимают заявленные ранее сериалы или фильмы катастроф. Как вы думаете, как долго это продлится?
А.М.: Человек все быстро забывает. Как только люди почувствуют, что теряют выгоду, все вернется на круги своя. Но я, например, буду выключать такие программы. Я их смотреть не буду.
П.В.: Вы признанный «сюжетник» российского кино, но вы почти одиноки. Почему?
А.М.: Потому что сюжет требует культурной работы с материалом, а российское отношение к кино было и остается дилетантским.
Н.Ц.: Иными словами, нашим режиссерам, в принципе, зритель не нужен. Это каким-то парадоксальным образом смыкается с самодостаточностью американского кино, которому по большому счету безразличен зритель за пределами страны. В связи с чем я хочу сделать странный, может быть, переход. История 11 сентября во всем мире вызвала мощный всплеск интереса к исламу. Не кажется ли вам, что здесь заключается главный вызов нового тысячелетия, а именно — необходимость наконец понять другого или хотя бы попытаться сделать шаг в этом направлении, жить в условиях взаимной адаптации?
А.М.: Бен Ладен не функционер ислама, он в том же ряду стоит, что злодеи коммунизма и фашизма, Пол Пот и прочие слуги дьявола. Ислам — мирное, моральное, серьезное учение, которое, вероятно, более, чем иные, учит быть слугой Бога. Что и эксплуатирует бен Ладен.
Н.Ц.: Я хотела бы сделать акцент на другом. Я говорю не об исламе как таковом, а о том, что главное — это импульс понять другого и его образ мыслей, взаимодействовать с ним не на основе ощущения собственного превосходства, а в попытке взаимного контакта.
А.М.: Да, тут вы совершенно правы. Потому что взгляд другого оказался вдруг неизмеримо более мощным. Привычка верить в то, что человеческая жизнь священна и неприкосновенна, выявила свою беспомощность. Тот, кто готов пожертвовать собой, всегда победит того, кто будет свою жизнь оберегать.
П.В.: Как вы думаете, в ситуации, когда важно понимать другую культуру, другую цивилизацию, у России особое предназначение? Ведь у России всегда было тяготение к Востоку, и многие отечественные мыслители сознавали свое «промежуточное» положение — достаточно вспомнить поэму Блока «Скифы», например. Итак, есть ли у России особая роль и способна ли она ее выполнить?
А.М.: Мне, честно говоря, кажется, что все люди, которых я считаю гениями российской культуры — Чехов, Толстой, Достоевский, — больше ориентировались на ценности западной цивилизации. Для меня критерий всего — Пушкин. У Пушкина какой интерес к восточной культуре? По-моему, никакого.
П.В.: Начинался интерес у Лермонтова, был интерес у Толстого...
Н.Ц.: У Пушкина была поэма «Тазит», по ней ясно, что проблема российского присутствия на Кавказе сильно его волновала, а то, что поэма осталась незавершенной, симптоматично, потому что даже гений не представлял себе, как справиться с этой проблемой.
П.В.: И все-таки могут ли события, произошедшие 11 сентября, изменить направление развития кинематографа?
А.М.: Ну, они должны изменить всю нашу жизнь. По-моему, 11 сентября — это и есть подлинное начало третьего тысячелетия.
Москва, 14 октября 2001 года
Вайль П., Митта А., Таверниси С., Цыркун Н. Буду снимать только про любовь // Искусство кино. 2002. № 1.