Я не хотел бы строить гипотезы, утопические или даже конструктивные, касательно возможностей кино в предположимом будущем. Мне думается, что вероятные ответы уже подсказывает опыт ХХ века.

В своем последнем интервью Георгий Рерберг — отвечая на вопрос: «Как вам кажется, кино может очнуться?» — сказал: — Этого никто не знает. Любые прорицания сомнительны. Появится потребность — появится и кино, и профессионалы появятся.

В заданном вопросе подразумевалась конкретная ситуация отечественного кинематографа 90-х годов. Однако высказанная Рербергом формула («Появится потребность — появится и кино») имеет смысл глубинный и глобальный.

Уточним вопрос: возможно ли полагать, что в наступившем XXI столетии сохранится или заново проявится потребность публики в кинематографе как искусстве — потребность, вызывающая к жизни новые и новые произведения киноискусства? Сомневаюсь.

И дело тут не только в нарастающем влиянии телевидения как такового, которое уже полвека формирует эстетические установки своего бесчисленного зрителя, привязывая его к домашнему экрану. Дело не только в домашнем режиме восприятия. Теперешний опыт показал, что технологическое соперничество кинематографа с телевидением явилось вполне успешным. Люди ходят в кинотеатры, и мировой прокат современных кинозрелищ держит на плаву голливудскую, гонконгскую и прочую индустрию.

Проблема состоит в другом.

Об этом заставил меня задуматься давний уже (в декабре 1987 года) разговор с профессором Мазолино д'Амико — человеком, который и по роду занятий, и чисто биографически глубоко связан с кинокультурой Италии. Он сказал решительно:

— Итальянское кино кончилось в середине семидесятых.
— Почему? С чем вы это связываете? — спросил я.
— Всё очень просто: в 75-м году в Италии были введены в действие десять коммерческих телевизионных каналов.

Если задуматься над сказанным — что же произошло?

Разумеется, речь не шла о конце итальянского кинопроизводства; речь шла о конце великой национальной школы киноискусства, о конце замечательной художественной традиции. В сфере mass media произошел технический скачок, вызвавший резкую экстенсификацию аудиовизуального восприятия (Уместная параллель из области земледелия: экстенсивное хозяйство, в отличие от интенсивного, характеризуется незначительной, тяготеющей к минимуму, затратой капитала на единицу площади. В области психологии восприятия — то же самое, только слово «капитал» меняется в своих определениях).

Этот итальянский пример чрезвычайно показателен, он наталкивает на выводы общего порядка. О том, что существует взаимная зависимость между креативным потенциалом кинематографического искусства и рецептивным потенциалом публики, и в условиях технологических и «техногенных» изменений в составе и в контексте культуры эта взаимная зависимость проявляется весьма жестко.

Тот «динамический контакт между производством произведений искусства и их потреблением», который, согласно давнему выводу Эрвина Панофского, оказался в ХХ веке восстановлен на территории кинематографа, — в последней четверти ХХ века изменился в своем качестве.

В условиях растущей многоканальности информации качественно изменился и продолжает меняться рецептивный потенциал потребителя зрелищ — и массового, и индивидуального.

Информационная гиперинфляция меняет эстетические установки зрительского восприятия. Восприятие становится всё более внешностным, всё более относительным, всё менее обязательным. (Возможно, именно в этом следует видеть ключевые психологические определения эпохи постмодернизма.)

Так или иначе, к концу XX века в мире произошли такие изменения состава культуры и ее ориентаций, которые заставляют серьезно усомниться в будущем кино как искусства.

В любом случае, нам остается кино ХХ века.

Следует надеяться, что оно пребудет и достоянием будущих поколений просвещенных зрителей.

«Впрочем, — сказал Кристиан Метц, — я полагаю, что если фильм, демонстрирующийся в кинотеатре, и кино как таковое исчезнут, изучение кино и фильма как наука останется».

Козлов Л.К. [Будет ли кино у нового столетия?] // Киноведческие записки. — 2001. — № 50.