Большая мера сущего

Трудно идти в произведении искусства впереди реального жизненного процесса, изображению которого посвящается само произведение. Здесь было бы непростительно глупо и пошло выдумывать что-либо непохожее, свидетельствующее о непонимании процесса и людей.

— А. П. Довженко

Реальность жизненного процесса, иначе говоря, простая, суровая, подчас трагическая и вместе прекрасная правда жизни, не выдуманная, а найденная художником, поэтом, тронувшая его душу и воскресшая заново в его воображении, — такова суть творческой заповеди Довженко, основа художественного мышления в искусстве кино, которую глубоко поняла и приняла на вооружение Юлия Солнцева.

<...>

«Меряйте жизнь и смерть большой мерой», — говорит один из героев Довженко в «Повести пламенных лет».

Большая мера сущего... Довженко унаследовал эту меру как бы инстинктивно, при самом рождении, впитав, как говорится, с молоком матери в стенах родной хаты поэтически простодушный, прекрасный и справедливый взгляд народа-труженика на все дела человека как на своеобразный долг чести, а на саму жизнь и смерть — как на реальный и необходимый, вполне закономерный жизненный процесс, исполненный, конечно, многих горестей, но в то же время и великого счастья. <...>

Но вот загадка: как могла привиться и дать побеги довженковская поэзия с ее поистине народными эпическими корнями к совершенно иному душевному миру Юлии Солнцевой — человека, кажется, типично городского склада. На этот вопрос, весьма существенный для понимания ее режиссерской деятельности, биография Солнцевой (как, впрочем, и очень многие другие биографии поэтов и художников) не дает никакого ответа.

<...>

Выросла она в семье, где отношения родителей складывались сложно. Интеллигентные люди, они не были лишены творческих интересов, но с тех пор, как девочка себя помнила, отец и мать не были дружны между собой и жили накануне неизбежного разрыва. Единственной радостью замкнутого ребенка были книги. С самых малых лет она читала запоем, привыкнув искать ответа на все свои вопросы в литературе, поэзии. Это пристрастие побудило, очевидно, Юлию поступить в Московский университет на философский факультет, откуда она вскоре перешла в Московскую филармонию — впоследствии она называлась Государственным институтом музыкальной драмы.

Директором этого института был Марк Мейчик — известный пианист, друг Скрябина. Беседы с ним навсегда остались в памяти Юлии Ипполитовны.

Вот несколько подробностей, сообщенных мне Солнцевой: «Марк Мейчик много рассказывал мне о Скрябине, Блоке, Бальмонте... Однажды он пригласил меня во Дворец искусств на улице Воровского — бывший дом князей Волконских; сейчас здесь находится Союз писателей. В тот день произошли у меня три замечательные встречи. Прежде всего это был Брюсов, — его стихи я проштудировала давно, и видеть этого человека мне очень хотелось. В тот же день Мейчик познакомил меня с Бальмонтом и Андреем Белым, который только что приехал из Парижа [ред. — Неточность: в 1919–1920 гг. (время работы Дворца искусств на Поварской улице, позднее ул. Воровского, и до отъезда К. Д. Бальмонта за границу летом 1920 г.) Андрей Белый жил в Москве и Петрограде; за границу (в Берлин) он уехал лишь осенью 1921 г.] и как-то странно и жалко говорил о том, что мерзнет в холодной комнате, топит маленькую буржуйку бумагой, чтобы согреться, что ему трудно работать. Но в те годы ведь вся Москва жила так, вряд ли кому было хорошо с точки зрения быта и всяческих удобств».

По окончании института Солнцева была принята в студию Камерного театра. И вот тут-то ее пригласили на кинопробу в роли служанки Ихошки в фильме «Аэлита».

Увидев Солнцеву, посмотрев пробы, режиссер Я. А. Протазанов неожиданно для нее переменил свое первоначальное решение: Солнцева будет сниматься в заглавной роли, заявил он.

Съемки начались и прошли хорошо. Картина, едва только вышла на экран, сразу же стала «боевиком», а героиня, молоденькая дебютантка, оказалась неожиданно для себя в самом зените шумной и этим неприятной для нее славы.

Разумеется, она выполняла все, что от нее требовалось по роли Аэлиты, но отнеслась вполне равнодушно и к самой героине и к своему огромному, неожиданно пришедшему к ней в этой роли успеху.

<...> Однако Солнцева весьма неохотно произносит всякий раз, когда от нее этого ждут, всего лишь несколько вежливых слов по данному поводу, и даже по ним бывает легко угадать, что лично ей разговоры об Аэлите особой радости не доставляют: свою героиню Солнцева считает слишком помпезной, а потому и не очень-то убедительной. <...>

Но встречу Солнцевой с кинематографом, а значит и с Довженко, так или иначе подготовила все-таки «Аэлита». <...> Поэтому я сочла уместным привести ниже сокращенную запись беседы, которую организовала редакция журнала «Советский экран» в связи с полувековым юбилеем фильма.

Игорь Ильинский, Юрий Завадский, Михаил Жаров, Николай Баталов, Вера Орлова и многие другие знаменитые имена украшали афишу, оповещавшую о выходе на экран «Аэлиты». Послушаем же, как некоторые из этих всенародно известных артистов говорят о той давней своей работе.

«Юлия Солнцева: Яков Александрович умел незаметно проявить вовремя внимание, заботу, подсказать что-то важное и нужное актеру. Костюм Аэлиты создавала по эскизам А. Экстер знаменитая Н. Ламанова — необыкновенный мастер своего дела. Протазанов сам следил за ходом работы, внимательно изучал варианты, все время поправлял, советовал, подсказывал, но делал это всегда так деликатно, что не согласиться с ним было невозможно...

Юрий Завадский: <...> Появлялась в сверкающих одеяниях грациозная Аэлита... Мы, «марсиане», были в восторге от нее.

Михаил Жаров: И «земляне» тоже.

Алексей Файко: Я вспоминаю, как Яков Александрович долго искал исполнительницу на роль красавицы Аэлиты. Сколько актрис прошло тогда перед нами, и каких! В кабинете Протазанова я видел Гоголеву, Кемарскую... Но когда режиссер, к удивлению многих, остановил свой выбор на молоденькой, очаровательной студийке Камерного театра, никто не осмелился возражать против ее кандидатуры. Не скрою, Юлия Ипполитовна, я был немножко влюблен в вас.

<...>

Юлия Солнцева (смеется). Благодарю за признание, хотя оно и позднее.

Алексей Файко: И, забегая вперед, скажу, что через год после вашего шумного успеха в «Аэлите» вместе с Оцепом мы снова написали, теперь уже специально для вас, сценарий «Папиросница от Моссельпрома»... [ред. — Оба фильма вышли в одном и том же 1924 г.: премьера «Аэлиты» состоялась 25 сентября, «Папиросница от Моссельпрома» вышла на экраны 2 декабря 1924 г.]

Юлия Солнцева: Я очень люблю эту роль, Алексей Михайлович. До сих пор помню смешную моссельпромовскую лоточницу Зину, торговавшую на улицах сигаретами и мечтавшую стать кинозвездой... Однако вернемся к «Аэлите». Смущаясь от волнения и страха, от всего неизвестного, что принесет мне этот внезапный вызов на студию, предстала я тогда перед Яковом Александровичем. Я увидела стройного, элегантного человека, с высоким, открытым лбом, с вьющимися волосами, с приветливой, доброжелательной улыбкой и ясным, чуть насмешливым взглядом. Он долго и внимательно, не проронив ни единого слова, изучал меня, потом решительно сказал: «Вы будете прислужницей, а Аэлитой — Гоголева...». И назначил первую репетицию...

Вхожу в павильон, среди готовых декораций стоит Яков Александрович, у камеры — Желябужский, и больше — ни души! Ничего не понимаю. А где же остальные актеры, где Аэлита — Гоголева? Неужели вся эта репетиция ради меня одной? Значит, еще не все решено!..

Прошло несколько томительных дней в ожидании результатов. Нетрудно представить мое тогдашнее состояние. И вдруг меня вызывают в дирекцию и говорят: «Знаете, Юлия Ипполитовна, мы решили с вами заключить договор на роль Аэлиты. Не возражаете? А Ихошку будет играть Перегонец...» Так я получила свою первую роль в кино.

<...>

Юлия Солнцева: Конечно, многое из того, что мы делали, нам казалось далеким будущим. Мы работали над фильмом чисто интуитивно, доверяясь режиссерской фантазии... <...>

Алексей Файко: И нам, участникам ее создания в 1924 году, есть чем гордиться. Мы тоже своего рода первопроходцы...».

Казалось бы, вот юной Солнцевой улыбнулась фортуна. Но чувство жизненной неполноты, нравственной неудовлетворенности не проходило. По-прежнему не видела она перед собой увлекательной перспективы посвятить себя нужному, всепоглощающему делу.

Ее наперебой приглашали сниматься. Приглашали даже в Америку — это ли не заманчивая карьера! Солнцева отказывалась решительно, не раздумывая: нет и нет... <...> Ей посвящал стихи Николай Асеев; она довольно часто встречалась и подолгу беседовала с Владимиром Маяковским. Младшая сестра поэта, Людмила Владимировна, как-то рассказала мне, что вся семья Маяковских знала о нежном, бережном отношении Володи к Юлечке Ипполитовне, — так звал Солнцеву Маяковский. [ред. — Ошибка: Людмила Владимировна Маяковская (1884–1972) — старшая сестра поэта (В. В. Маяковский родился в 1893 г.); в воспоминаниях В. Строевой в этой же подборке она верно названа старшей.]

Довженко вошел в жизнь Солнцевой и подружился с Маяковским позднее, незадолго до внезапной, всех потрясшей смерти поэта.

Впервые они встретились в Одессе, куда ненадолго пришлось поехать Солнцевой, снимавшейся в то время — после «Аэлиты» и «Папиросницы» — в фильме «Джимми Хиггинс». Тут она впервые увидела довженковский, поразивший ее своей необычностью, блеском замысла и осуществления фильм «Звенигора», а потом узнала и Довженко.

— В Одессе в 1928 году снимался не только «Джимми Хиггинс», — говорит Юлия Ипполитовна. — Я участвовала тогда еще в съемках «Бури», в фильмах «Мотель Шпиндлер» и «Две женщины». Все это мало меня захватывало, признаться. Снимаясь в «Джимми Хиггинсе», я обратила внимание на незнакомого человека, который несколько раз появлялся на студии именно во время моих съемок. Он сидел где-то вдалеке, но, как мне казалось, наблюдал за мной. Я спросила однажды, кто это. Мне ответили — Довженко. Он тогда только что приехал из Берлина.

Два дня спустя я остановилась около выхода из киностудии с моими друзьями по работе, чтобы показать им мои кинопробы из «Джимми Хиггинса». Чья-то рука сзади вдруг неожиданно взяла фотографии, и кто-то сказал: «Дайте, я посмотрю». Я обернулась. Передо мной стоял Довженко — человек, который приходил в павильон. «Это хорошо, а это нехорошо... Вот это хорошо, а это нехорошо», — очень решительно, уверенно говорил он. <...>

Через несколько дней я посмотрела картину Довженко «Звенигора». На просмотре мы были вместе с семьей режиссера Шпиковского (я жила с ними в одной гостинице), Шпиковский работал режиссером на детской киностудии.

Картину мы смотрели внимательно и не разговаривали друг с другом, но, выйдя из киностудии, я тут же сказала, что потрясена увиденным. <...>

— Как это замечательно! — тем не менее снова повторила я. — Как это талантливо, как ни на что не похоже!

— Вы с ума сошли, Юлия Ипполитовна! — ответил Шпиковский. — Бред, а не картина!

Сердитые друг на друга, мы шли дальше по прекрасным улицам Одессы. <...> А наш острый разговор в конце концов превратился в ссору. <...> Правда, через несколько дней я опять сидела у Шпиковских и пила чай; мы обыкновенно собирались у них по вечерам. Вдруг кто-то постучал в дверь.

— Войдите, — сказала Шпиковская.

И тут появился Довженко. Он не был знаком с этой семьей, не бывал здесь. Приход его был непонятен.

— Знаете, я принес апельсины, — весело сказал он. И стал, как фокусник, вынимать из карманов пальто, из шляпы, из-под рубашки громадные апельсины.

Все засмеялись. И стали пить чай.

Потом Довженко сказал мне:

— Я пришел за вами. Хочу рассказать вам очень интересное.

Мы вышли вместе от Шпиковских и долго потом ходили в тот вечер по коридору гостиницы. Он рассказал мне о своем детстве, о жизни в Харькове, о встречах с интересными людьми, о работе за границей...

Так мы познакомились. И стали часто встречаться. Когда Довженко начал снимать «Арсенал», поездки его в Киев стали обязательными. Мне же очень не хотелось с ним расставаться. Нам обоим уже понятно было, что наше знакомство не кончится этими встречами в Одессе, что оно будет продолжаться. А потом я и сама уехала в Киев. Тогда Александр Петрович начал появляться в Киеве гораздо чаще. Иногда он старался приехать хотя бы на один день: утром приезжал в Киев, а вечером возвращался в Одессу. <...>

В Киеве мы с ним обычно брали машину и уезжали за город, в самые красивые тамошние места. Но длилось это недолго: мне пришлось вернуться в Москву, поскольку все мои съемки были закончены. А как только я опять сумела приехать в Киев, мы с Александром Петровичем решили больше не расставаться. Закончив «Арсенал», мы поехали в Харьков. К этому времени мы уже были мужем и женой...

С тех пор Юлия Солнцева — с ее-то великолепными артистическими данными! — снялась в кино всего один раз, сыграв в фильме Довженко «Земля» крохотную роль сестры Василя, главного героя.

Глубоким покоем, мудростью и добротой веяло от ясного темнобрового лица, от всей точеной фигуры босоногой, какими видишь древних богинь, юной женщины, ласково протягивающей деду Семену, умирающему от старости, миску любимых им краснобоких груш. <...>

Это последняя роль, которую накануне своего тридцатилетия Солнцева сыграла в кино. Начиная именно с тех дней, когда Александр Петрович работал в полтавском селе Яреськи над созданием «Земли», Юлия Ипполитовна стала сперва ассистентом режиссера, потом вторым режиссером всех довженковских фильмов, затем режиссером-постановщиком собственных картин, осуществляемых по сценариям Довженко.

Здесь, в Киеве, а потом в Яреськах наконец-то обрела Солнцева ощущение собственной необходимости, полноты бытия. Теперь она получила возможность приложить свои силы и способности к делу, выразить себя в большом творчестве, высочайшая ценность которого стала уже несомненной для нее.

Кстати сказать, именно здесь разгадка того, что Солнцева столь решительно и бесповоротно отступила на второй план в этом содружестве с Довженко, до сих пор отказываясь признать в нем хоть какое-то подобие равенства.

Всякий раз она с гневом отвергает самую мысль об этом. Небрежно отбросив, как ненужную, мешавшую ей обузу, лавры кинозвезды, она взамен добровольно приняла на себя тяготы подмастерья при мастере великом, но очень требовательном, далеко не всегда ровном. Помогать творцу в его трудах — необходимое, более того — единственное призвание всей ее жизни. Она была в этом твердо убеждена.

И Солнцева принялась помогать Довженко с полной самоотдачей, полным забвением самой себя. <...> Он всю жизнь любил и бесконечно ценил свою жену — незаменимую его помощницу и верного друга. Любил он ее ничуть не меньше, чем любила его она. Я знаю об этом не только от Солнцевой, но еще и от самого Довженко.

В годы войны он часто приходил на Кропоткинскую улицу, во Всеславянский комитет, являясь его вице-президентом. <...> Часто он приходил без Юлии Ипполитовны, но тогда обязательно звонил ей по телефону. Казалось, самый звук ее голоса доставляет ему радость. Лицо его сразу теплело, глаза становились веселее, голос — звонче. В то нелегкое время Солнцева, всегда скромная и строгая, держалась еще сдержанней и строже, скрывая от всех постоянную тревогу. Александр Петрович был серьезно болен, но только она одна сперва догадывалась, а потом знала об этом.

И из них двоих она была сильнее и терпеливее, умела скрывать свои горести, ей приходилось видимым спокойствием оберегать от волнения чрезвычайно ранимого Александра Петровича. Он был для нее гением, центром притяжения всех мыслей, чувств, интересов да и самой жизни.

Давно уж Солнцева стала в искусстве советского кинематографа одним из ведущих мастеров, кинорежиссером высокого класса, но работу свою она по-прежнему выполняет от имени Довженко и ради Довженко. В ее сознании Довженко — словно знамя для бойца — всегда на первом плане, всегда впереди. <...>

Мне кажется, что даже фамилию свою она оставила себе только потому, что усмотрела в ней новый смысл, открыла тайный и очень дорогой для нее символ, некую только ей одной известную связь между собой и Довженко. До встречи с ним она просто была Солнцева. [ред. — «Солнцева» — сценический псевдоним, под которым актриса выступала со времени «Аэлиты» (1924); ее настоящая фамилия — Пересветова.] Теперь же, в их совместном существовании, солнцем был он; сама она взяла на себя всего лишь роль спутника. Юлию Ипполитовну радовало, что только она одна знала об этом. Она удивилась, что я проникла в этот ее секрет.

Я уже говорила о резком и постоянном нежелании Юлии Ипполитовны останавливаться на каких бы то ни было житейских подробностях прошлого. <...>

Итак, в 1930 году в Яреськах была создана «Земля». [ред. — Уточнение: «Земля» снималась в Яреськах летом 1929 г.; на экраны фильм вышел в 1930 г.] И в этом удивительно щедром фильме, переполненном эмоциями, живом и по сию пору, на мой взгляд, пусть скрыто, подспудно выразилось то, как радостно, щедро и полно Довженко и Солнцева чувствовали и самих себя, и свою землю. Как безоговорочно верили в ее великое будущее, в советский строй, коммунизм.

Толченова Н. П. Большая мера сущего // Толченова Н. П. Юлия Солнцева. — Москва : Искусство, 1979. — 120 с., 23 л. ил. — (Мастера советского театра и кино). — С. 8–21.