Благословенные реки детства

Описать реку ранним утром, когда из розового тумана начинают выплывать деревья, вербы, гуси, лодка, а где-то там хата или белый песок. Какая прозрачная и мягкая в ней вода. Как живут на ее живописных берегах люди, как моются в ней, как слагают о ней свои песни, мелодии. И благословен тот, кто пьет родную воду.

— А. П. Довженко

Триумфально прошедшая по экранам страны и мира «Повесть пламенных лет», казалось бы, сама по себе требовала от Солнцевой хоть небольшой передышки. Но не такой это характер, не такая натура. Немедленно, не упуская ни дня, ни часа драгоценного рабочего времени, Солнцева взялась за подготовку режиссерского сценария «Зачарованной Десны».

Повесть Довженко впервые появилась на страницах журнала «Юность». [ред. — Неточность: впервые повесть была опубликована на украинском языке в журнале «Дніпро» (1956, № 3).] <...>

Именно так, и вполне осознанно, назвал Александр Петрович творческую свою жизнь — буревой. Назвал, встречая вместе с Юлией Ипполитовной в Каховке, на Днепре, свое шестидесятилетие и светло радуясь тому, что за тихой днепровской водой видит Козачий остров, что вокруг него — молодежь, новое поколение, строящее социалистический город на родной земле, созидающее новое, небывалое море.

Рядом, как всегда, была Солнцева — очарованная, неизменно верная душа. Она умела разгадывать каждый жест и взгляд Довженко, понимала, какое чувство заставляло его вдруг взять записную книжку и карандаш. Она разделяла все эмоции художника и старалась оберегать его сердце от лишних волнений. Брала на себя все, что только можно было взять, скрывая от мужа тревогу за его здоровье. Хотя и сам Довженко несомненно догадывался, что жить ему остается недолго. Поэтому-то он и работал как одержимый.

Солнцева, по натуре не умеющая жалеть себя, думать о себе, способна была на все, чтобы только сохранить, сберечь любимого человека. Но было уже поздно. Буревые годы унесли с собой здоровье и силы. <...>

Завещание реки — завещание чистоты и непрестанного движения. Это и есть главная подспудная тема «Зачарованной Десны», тема неотъемлемой творческой принадлежности художника к своему времени. И своему народу.

«Щорс» и «Зачарованная Десна», «Иван» и «Поэма о море», «Земля» и «Повесть пламенных лет» пронизаны именно этой целостной художественной идеей, этой масштабной патриотической мыслью. Все произведения вместе и каждое в отдельности отражали неизменный интерес Довженко к истории духовного роста народа, к его героике, к его созидательной сущности.

Эту примечательную черту творчества Довженко, черту, присущую лучшим образцам русской прозы, в том числе и бессмертным творениям Гоголя, великолепно чувствовала Солнцева, укрепляясь в своем решении перенести «Зачарованную Десну» на экран. Но права ли она была, задаваясь этой целью? Ведь на этот раз в ее руках была повесть, а не сценарий, написанный самим Довженко, и риск утратить в процессе постановки что-то довженковское был во сто крат больший.

<...>

Солнцева заново должна была осмыслить характерные особенности довженковской прозы, «перевести» плавную, музыкальную, певучую довженковскую фразу на тот гораздо более точный и строгий язык рабочего сценария, где все подчинено деловой жизни кинопроизводства, каким, по сути дела, и является каждая съемка. Режиссерский сценарий — это документ, неумолимо организованный, строго и четко разбитый на последовательный ряд перенумерованных по порядку эпизодов. Самым тяжким при этом для Солнцевой как режиссера (да, наверное, и не только для нее одной!) является опасение растерять светлую поэтичность и одухотворенность произведения — те выношенные в душе художника качества, которые, оставаясь незримыми, неуловимыми, все равно должны пронизать собой и эти перенумерованные кадры и всю смонтированную ленту в целом.

Я приехала к Юлии Ипполитовне на съемку сравнительно спокойных летних эпизодов «Зачарованной Десны», когда она работала над сценами косьбы (это были сцены редкостной красоты!), а также снимала маленького Сашко. Съемки казались тем более интересны, что шли в Соснице, на родине Александра Петровича, где хата давно умерших его родителей была превращена заботливыми стараниями Юлии Ипполитовны в крохотный трогательный музей. Роль Петра Довженко, отца маленького Сашко, играл знакомый уже нам по фильмам «Поэма о море» и «Повесть пламенных лет» артист Евгений Бондаренко, а в роли престарелого деда Семена снимался 83-летний крестьянин В. Г. Орловский, земляк Довженко. <...>

Очень долго не удавалось найти мальчугана на роль Сашко. Десятки проб были сделаны на «Мосфильме», но ни одна из них не удовлетворяла Юлию Ипполитовну, и поиски продолжались. Но вот, отдыхая в Гагре, второй режиссер «Зачарованной Десны» Л. В. Басов однажды заметил среди игравшей на морском берегу веселой ватаги загорелых мальчишек быстроногого, беловолосого, сероглазого Вову Гончаренко. В этом шестилетнем мальчугане чувствовалась природная одаренность, неординарность. <...>

Так, как говорится, волею случая был найден исполнитель роли Сашко.

Работа над ролью с юным исполнителем шла то в хате под старыми вишнями, где Александр Петрович провел свое детство, то на лугах, в шалаше, то на речке. Мальчик не дичился, чувствовал себя перед камерой на редкость свободно: в нем чувствовалась какая-то своя жизнь, нужная образу.

Солнцева на съемках была поистине неутомима, и, хотя к концу съемочного дня она подчас уже еле держалась на ногах, об ее усталости редко кто догадывался. Окружающая ее природа, быт, люди — все помогало в создании того настроя, какой она более всего ценила в довженковской повести — ощущение душевного подъема.

Не патриархальность давних обычаев, не прелесть трогающей душу старины привлекали внимание постановщика «Зачарованной Десны». Повесть и фильм «Зачарованная Десна» не лирический рассказ о детстве, а, скорее, своеобразное продолжение все той же патриотической, гражданственной, военной темы Довженко. Вспомним один из самых впечатляющих эпизодов: ночную переправу советских боевых частей через Десну. Их перевозят на древнем своем челне дед Платон и дед Савка. Перевозят под пулями и бомбежкой на другую сторону. А что означала тогда для них эта другая сторона? Страшную она означала беду: неисчислимые жизненные несчастья и великое горе продолжающегося отступления.

И воинам приходится оправдываться перед стариками, не скрывающими своего гневного, презрительного отношения к отступающим. Приходится пытаться объяснить то, что и для них было не очень объяснимо и не менее тяжко, ведь приходилось покидать свою родную землю, оставлять на разорение и погибель своих близких...

Да у них и слов-то не находится, чтобы старые деды могли им поверить.

Сцена разговора с дедами сдержанна и предельно драматична. «— Наша часть вынуждена была отступить, — сказал Петро Колодуб. — Балакай, не умели биться. Вот тебе и отступление, — сказал Платон. — Что в войсковом уставе сказано про войну? Ну? Сказано: коли целишь в ворога — возненавидь цель. — А где ваша ненависть? — подхватил Савка. — Эге! А умирать боитесь — значит, нема у вас живой ненависти, нема! — Дед Платон даже крикнул и привстал на корме. А что могут ответить воины. И ненависть к врагу есть. И умирать они не боятся. Да вот приходится отступать... <...> — Я, диду, ненавижу фашизм всей душой! — крикнул Троянда и даже привстал от волнения. — Значит, душа у тебя мала, — сказал Платон. — Душа, хлопче, она бывает всякая. Одна глубока и быстра, как Днипро, другая — как Десна, вот третья — как лужица, а часом, бывает так, что и лужицы нет. А так что-то мокренькое, вроде, извините, бык покропил. — Ну а если душа большая, а человек нервный? — обиделся Троянда и рассердился тут же на себя».

Был он умный и находчивый человек, говорит о нем Довженко, а тут вдруг вся находчивость пропала. Да какая уж тут находчивость! Не в словах ведь дело.

И вот уткнулся уже челн в мягкий песчаный берег. Другой берег Десны... Торопливо прощаются воины со старыми дедами, спеша уйти от их требовательных, укоряющих речей. Но старики Платон и Савка неумолимы. «Что прикажете передать фашисту?» — спрашивает ядовито, горько на прощание дед Платон. «Что мы еще вернемся», — отвечают деду воины с наигранной бодростью.

И доносится мягкий, грудной, из тысяч голосов узнаваемый голос народного артиста СССР Сергея Федоровича Бондарчука: «Спасибо ему, что не пожалел нас!» В «Зачарованной Десне» Бондарчук не просто закадровый чтец авторского текста. Создается ощущение, будто незримо присутствует в фильме Довженко, делясь с нами своими раздумьями, воспоминаниями, проникнутыми болью, печалью, редкой радостью, подернутыми дымкой прошлого. Они оставлены людям как завещание художника жить лучше, счастливее, чище, беречь детство, мирное небо над головой.

Вот чему служат в фильме, поставленном Юлией Солнцевой, идиллические вроде бы сцены босоногого детства Сашко. Волнуют они не умиленностью, а подлинной красотой, сложным своеобразием, неповторимостью жизни, за которую люди идут бороться и умирать. <...>

Таков лейтмотив лирических воспоминаний фронтовиков о детстве, и чем тяжелее фронтовая обстановка, тем ярче, трогательнее воспоминания.

Посмотрим же, как они «переведены» на язык режиссерского сценария. «— Если бы спросил меня кто-нибудь, — задумавшись, сказал полковник, глядя на старика, косившего траву, — какую музыку любил я в раннем детстве, какой инструмент, каких музыкантов, я бы сказал, что больше всего любил я слушать клепанье косы... Полковник был взволнован. Ему показалось, что он слышит это клепанье кос сейчас, реально. (Звук кось.) Авторский текст: Это и была для меня самая чарующая музыка. Порой и теперь еще кажется мне, что, поклепай кто-нибудь косу под моим окном, я сразу помолодел бы и бросился в работу. Высокий, чистый звон косы предвещал мне радость и утеху с самых ранних лет...

Раннее утро. Село лежало в мареве тумана. Тонкие струйки дыма из печей поднимались к небу. Где-то вдалеке был уже слышен звук клепанья косы. (Отдаленный звук клепанья косы.) <...> Авторский текст: Долго-долго, не один десяток лет, будет провожать она меня, глядя в слезах на дорогу. Долго будет крестить мой след...».

Архитектоника картины, смелая, новаторская, но, однако, не отступающая в своей поэтике от довженковского сказа. Стремясь передать особенности стиля, режиссер не пересказывает повесть. Солнцева сдвигает эпизоды либо, напротив, разрывает их довженковским текстом, произносимым С. Бондарчуком.

Вот мы видим маленького Сашко у себя дома, в родной его хате. Несмело, боязливо подходит он к иконам, глядит на них. Звучит музыка. Мальчик подходит ближе. Дальше кинокадры на фоне музыки чередуются так: Иконы. Сашко. Иконы. Сашко. Мальчик смотрит на картину Страшного суда. Этот огонь... И дальше мы слышим уже не музыку, а испуганный крик Сашко: «Ай!.. Ай!..» Мальчик в ужасе опрометью бежит из хаты... Фильм передает нам тот миг, когда юная душа, впервые пробудившаяся фантазия остро соприкоснулись с образной мыслью древнего художника, и она поразила, обожгла ребенка, как настоящий огонь. Солнцева давно научилась преодолевать опасность вмешательства во внутренний строй довженковской прозы, опровергая при этом «доводы» тех, кто считал, что раздумчивая, напевная поэтика, весь лирический строй «Зачарованной Десны» якобы «не киногеничны», мнение, которое в конечном итоге распространялось на творчество Довженко в целом.

Спор этот обострял режиссерский поиск Солнцевой, активизировал ее творческую волю. В стремлении выразить в «Зачарованной Десне» главнейшие художественные основы довженковского искусства и сформировалась основная концепция фильма.

На обсуждении сценария «Зачарованной Десны» Юлия Ипполитовна подробно изложила свои исходные принципы: — Утверждение, что в повести Довженко будто бы нет привычного для кинематографического зрелища компонента, нет судьбы героя, драматургического сюжета, по моему глубокому убеждению, неверно. В поэтическом произведении кино драматургический сюжет строится по-иному. Даже сама формулировка: «судьба героя» реализуется в этом жанре иначе. В своей повести «Зачарованная Десна» Довженко не интересовался судьбой героя в прямом смысле. Художника интересовало другое: размышление по поводу многих судеб и многих сторон нашей современности. Фрагментарность — вполне сознательная — всех эпизодов совсем не означает сюжетных просчетов. Наоборот, эта так называемая фрагментарность именно и является признаком поэтического жанра. Фильм строится не по судьбе мальчика Сашко, а по судьбе самого автора.

Фильм этот не о мальчике, не о его судьбе, фильм о народе. О современном мировоззрении автора, который, обращаясь к своему детству, все время ассоциирует его с жизнью народа и направляет его своей авторской мыслью по течению жизни народа. Я думаю о «Зачарованной Десне», — говорила Солнцева, — как о фильме музыкально-поэтическом, построенном на острых изобразительных и ритмических решениях, наполненном народным юмором и мудростью, комедийными положениями, а главное — богатством духовной культуры народа, имеющей, как во всех произведениях Александра Довженко, свой точный адрес. Говоря сейчас о расширении жанра, манеры, стиля, нового языка кино, мы не должны в нашем кинематографическом искусстве искать привычного. Миропонимание, мироощущение автора, нашего современника, опосредованное всей нашей действительностью, — идейно-художественная основа фильма, основа сложной его внутренней драматургии.

«Зачарованная Десна» — образец последовательного и самоотверженного осуществления художником сложнейшей поэтической задачи.

После короткого сообщения в журнале «Советский экран» (1965, № 15) об успехе этого фильма на Международном кинофестивале в Сан-Себастьяне (Испания) на страницах советской и зарубежной печати было опубликовано множество восторженных рецензий, посвященных картине Солнцевой. Всюду отмечалось не только высокое, патриотическое звучание фильма, но и необычность довженковской стилистики, режиссерская смелость ее выявления.

Толченова, Н. П. Благословенные реки детства // Толченова, Н. П. Юлия Солнцева. — М. : Искусство, 1979. — 120 с., 23 л. ил. — (Мастера советского театра и кино). — С. 59–71.