Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Поделиться
Любить человека
Фрагмент сценария фильма

Калмыков приехал под вечер. Мария была дома. Она встретила мужа в прихожей, помогла ему стащить кожан, обняла, стала целовать, потом пристально осмотрела всего и сказала:

— Я думала, тощий приедешь, а ты ничего, справный. Только зарос сверх всякой меры. Лохматый, как барбос! — И она опять целовала его.

— Ничего, завтра постригусь, — сказал Калмыков, блаженно улыбаясь.

И они вместе вошли в комнату.

Там за столом сидел Струмилин, весело поблескивая на Калмыкова из-под своих комсомольских разлетистых бровей. Перед ним стоял стакан чаю, а неподалеку и бутылка коньяку.

— Я как в воду глядела! — говорила Мария. — Зашел проведать, мол, не приехал ли сам, а я говорю: не приехал, так приедет обязательно — все-таки суббота! — Мария сияла. — Как в воду глядела! — сказала она опять, наливая Калмыкову чай.

Струмилин вдруг расхохотался:

— Это он как в воду глядел! Точно к чаю подоспел.

— Да-да-да...— сказал Калмыков, — точно к чаю. Да еще с коньяком... Ну, — сказал он, щурясь на свет, — пойду-ка я, помою руки.

— Вы, Маша, — говорил Струмилин, попивая чай, — храбрая женщина. Ей-богу, моя, попади она в такое положение, умерла бы со страху. А что вы думаете?! Взгляните-ка со стороны на эту картину. Да чего там со стороны! Вот, скажем, пришел я домой — и, пожалуйста, такая коллизия. Это же повод для убийства на почве ревности! ‹...›

Вошел Калмыков. Уселся к своему чаю.

— Я говорю, Митя,— продолжал Струмилин,— что в подобных обстоятельствах должен делать муж?

— Если в отношении гостя, — сказал Калмыков, — то дать гостю по шее.

Струмилин расхохотался:

— Годится! Принято. А что с женой?

— Ас женой побеседовать наедине.

— Ясно! — сказал Струмилин.

Он поднялся, поцеловал Марии руку. Потом он решительно усадил поднявшегося было Калмыкова и пошел в прихожую одеваться.

Открывая дверь, Струмилин сказал:

— Митя, пощади ее!

Мария смеялась.

— Ладно, — сказал Калмыков. — Шагай, шагай!‹...›

Он посмотрел на Марию и увидел ее улыбку и весь ее облик, как показалось ему сейчас, испуганный и бесчестный. Испытывая никогда еще неведомую боль в сердце и тоску, от которой впору было кричать, он сказал все же очень негромко:

— Слушай, а что, если ты хитрая?

— Как это? — спросила Мария, холодея и понимая всю неотвратимость надвигающейся беды. — О чем ты говоришь?

— Ты знаешь, о чем, — сказал Калмыков, вставая из-за стола. — И самое худшее, что прикидываешься, хотя и не умеешь. А пора бы научиться, не девочка!

Сказав это, Калмыков ожидал, что Мария будет отрицать, защищаться, но она не стала делать этого. Калмыков увидел, как вся она как-то ослабела, как от тяжкой, неодолимой болезни.

Она отошла от стола, опустилась на стул у окошка, лицо ее сразу осунулось, всю ее охватил озноб. Калмыкову даже показалось, что он слышит, как стучат у нее зубы.

Она подняла руки, закрыла лицо ладонями, и тут Калмыков услышал, как она заплакала, а он впервые слышал это, заплакала тонко, по-детски, горько и безнадежно, как оплакивают мертвого.

Калмыков не имел еще опыта ревности — он и любил и ревновал впервые. Поэтому страдания его были превыше сил. И все-таки любовь и жалость к Марии оказались сильнее ревности.

В следующую минуту он готов уже был убить себя за слова, которые сказал и которые вернуть не мог.

Он стоял перед Марией на коленях и все старался отнять ее руки от лица. Иной раз ему удавалось это, и тогда он видел все то же осунувшееся лицо и слезы, которые катились и катились из словно бы ослепших глаз. Она смотрела мимо него, вся содрогаясь от рыданий.

— Ну прости, прости, прости меня, проклятого, — бормотал Калмыков. — Это же все от любви. Ну что делать, если я тебя так люблю?! Иной раз подумаю: я там, а ты одна здесь, и вдруг тебе скучно, и мало ли что бывает... Я понимаю свою глупость и подлость даже, но я же не нарочно так думаю. Ну, мысли сами лезут! И все от любви...

Мария перестала плакать. Только плечи все вздрагивали. Калмыков грел ее руки дыханием, растирал плечи так, как будто она пришла с мороза.

— Ну скажи что-нибудь, — просил Калмыков, — скажи. Только не говори, что уедешь.

Мария вздохнула глубоко, с захлебом и, помолчав еще немного, сказала:

— Никуда я не уеду. Поздно уже теперь. Теперь уж так и пойдет... Иначе, наверное, не бывает.

От этих ее слов Калмыков застонал.

— Маша, слушай меня, — заговорил он в каком-то исступлении. — Не говори так никогда. И не думай так. У нас с тобой все иначе и было, и есть, и будет... Только надо, чтобы ты была всегда со мной. Я без тебя глупею как-то, грубеет душа... И вот видишь, до чего дошел. А когда ты со мной, у меня будто две жизни! Нельзя нам разлучаться, нельзя!

—Нет, это я виновата, — сказала Мария.

— Перестань! — застонал Калмыков.

— Я, я... — говорила Мария.

И тут она впервые обернулась к Калмыкову, слабым движением коснулась его щеки.

— Как же не разлучаться? Тебе надо жить и работать.

— И ты со мной! — сказал Калмыков, — Переведешься на стройку. Знаешь, как я тебя там поселю? Наилучшим образом! Так все устрою, ты просто даже удивишься!

Как всегда, приняв решение, он загорелся и стал шагать по комнате из угла в угол.

— И вместе будем, по будильничку — в шесть! Тебе же не впервой, ты же у меня человек рабочий... А, Маша?

И опять обнимал ее и заглядывал в распухшие глаза.

— Нет, не так, — сказала Мария. — Я совсем не про то. Ребенка надо...

— Ребенка? — повторил Калмыков озадаченно, словно бы взвешивая это слово. — Ребенка, конечно... Но только не сейчас.

— Нет, сейчас, — сказала Мария. — Тогда все станет на место... И ревновать не будешь и любить будешь меньше.

— Маша! — вскричал Калмыков. — Ну что ты только можешь сказать! Как только у тебя язык повернулся?

— А чего ж ему не повернуться, коли правда? Стану толстая, никто на меня тогда и не посмотрит.

— Ну и пускай не смотрит! — сказал Калмыков. — А я на что?

— Ты-то? И Мария усмехнулась той своей давней непонятной усмешкой.

— Ребенка — прекрасно! — говорил Калмыков, опять шагая по комнате. — Ну, а работа как?

— А чем тебе это не работа? Тоже архитектура... Не всем дома строить. Самое наше бабье дело.

— Нет, — сказал Калмыков хмурясь. — Ничего этого не будет. Никакая ты не баба, не для того ты ехала сюда. Дети — хорошо, дети — пожалуйста, но всему свое время.

— Свое время уже ушло, — сказала Мария. — Догонять надо. Мы ведь уже старые с тобой...

Калмыков страшно обрадовался этим ее словам, возрождающим все, что было между ними, со всей игрой намеков и шуток. И, подхватив ее на руки, стал носить по комнате приговаривая:

— Старые, совсем никуда не годные сморчки! Старые хрычи, крючки, сучки! — И вдруг, прервав всю эту веселую галиматью, сказал очень серьезно: — Экая ты легкая! Совсем в тебе никакого веса нет.

Вот погоди, — сказала Мария, — стану тяжелая, тогда и не поднимешь.

‹...›

Герасимов С. Любить человека. Киносценарий. М.: Искусство, 1973.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera