Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Поделиться
Несчастье будет с вами в эту ночь
Герасимов о съемках «Маскарада» и начале войны

Решение поставить «Маскарад» едва ли можно считать случайностью. Многие годы со сцены Александрийского театра не сходила знаменитая постановка Вс. Мейерхольда все с тем же исполнителем роли Арбенина — Ю. М. Юрьевым. Я много раз видел «Маскарад», который поразил меня еще в те дни, когда, по традиции ФЭКС, мы должны были отнестись к этому спектаклю со всем пафосом ниспровергательства. И все же даже в те времена секреты гениального лермонтовского текста и расчетливый блеск мейерхольдовской постановки пронизывали меня до дрожи. Но Арбенина я представлял себе иным. И вот наступила пора попробовать свои силы в работе над «Маскарадом».

Фильм этот был приурочен к юбилейной дате—100-летию со дня смерти М. Ю. Лермонтова. Мы торопились с постановкой. Превосходный ленфильмовский художник С. Мейнкин построил нам анфиладу арбенинского дома, по соседству — игорный зал, где начинается действие. Кое-что мы вынесли на натуру и, снимая буквально без перерыва, закончили фильм за три с половиной месяца. Как известно, на роль Арбенина я пригласил Н. Мордвинова.

Едва ли за такой короткий срок, который оставался у нас для выполнения работы, мы могли бы хоть сколько-нибудь сблизиться, столковаться, если бы не стихи Лермонтова и неоценимая помощь в раскрытии и расшифровке их Бориса Эйхенбаума, тонкого знатока лермонтовского творчества, человека необыкновенно нежной и чистой души.

Работая с Мордвиновым как режиссер, я моментами испытывал жгучую ревность, так как где-то в подсознании сам мечтал о роли Арбенина. Но мне предстояло в этой картине сыграть другую роль — Неизвестного. Это произошло совершенно случайно. Роль была предназначена для моего старого друга по ФЭКС Олега Жакова. И он уже начал играть Неизвестного. Мы сняли с ним две- три небольшие молчаливые сцены. Но вот наступила пора чтения стихов. Первой такой сценой оказалась сцена в маскараде, когда Неизвестный делает Арбенину свое грозное прорицание.

Массовка собралась и была уже отрепетирована, а Жаков все ходит, кутаясь в домино, где-то в стороне, как бы собираясь с мыслями и готовясь к решительному штурму роли.

Наконец ждать стало уже невозможно. Я позвал его в павильон. Жаков вошел в сцену как-то боком, косясь на Арбенина. И молчал дольше, чем это можно было оправдать художественной необходимостью.

— Ну, брат, — сказал я, теряя остатки терпения, — может быть, уж начнем?

— Да-да, — сказал Жаков. — Да-да... Минутку погоди. — И быстро вышел из павильона.

Массовка была отпущена на некоторое время. Затем через полчаса опять все собрались. Я попросил пригласить Жакова. Он вошел каким-то необыкновенно решительным шагом и вместо того, чтобы направиться в павильон, подошел ко мне близко, вплотную и сказал с виноватой и горестной улыбкой:

— Не могу, брат. Не получается. Не выходят у меня стихи. Никогда я их, проклятых, не любил! И вот сейчас читаю и сам не верю. Убого, ничтожно...

Надо знать Жакова, чтобы представить себе, как все это происходило. Он безнадежно крутил головой, отмахивался от стихов, как от божьего проклятия.

— Нет, брат, и не проси! И ни к чему это все...

Зная его немыслимую скромность, я сопротивлялся как мог этому неожиданному решению, но на этот раз Жаков был совершенно неумолим.

— Слушай, сыграй сам, — сказал он решительно, снимая с себя домино. — Ну, ей-богу, у тебя выйдет!

Отступать было некуда — и я решил послушаться Жакова и сыграть эту роль. В гримерной мне наспех тупой бритвой сняли усы, наспех сделали грим, я надел костюм Жакова и вышел играть, начав роль сразу со знаменитого текста, кончавшегося фразой: «Несчастье будет с вами в эту ночь».

Теперь мне нужно было в жалком бритом виде предстать перед Макаровой. На счастье, она была в Москве, но когда-нибудь это все же должно было произойти. И когда Тамара приехала, я не пошел ее встречать, отправился на студию, где для смягчения удара гример наклеил мне временные усы наподобие моих натуральных. Так я и проходил в них целый день, подготавливая Тамару к неизбежной потере.

А за обедом снял усы. Впечатление было ужасающее. Мы закончили «Маскарад» в субботу 21 июня 1941 года. А на другой день, в воскресенье, в двенадцать часов была назначена официальная сдача фильма в просмотровом зале студии лермонтовской юбилейной комиссии, во главе которой стоял А. А. Жданов. Естественно, что все мы собрались загодя.

Наступило двенадцать часов, четверть первого — никто из комиссии не появлялся. Но вот в половине первого кто-то из ленфильмовцев, запыхавшись, заглянул в зрительный зал:

— Товарищи, выходите все во двор. Сейчас по радио будет правительственное сообщение.

И через несколько минут все мы, собравшиеся во дворе «Ленфильма», услышали о том, что началась война. Как и у всех людей нашей страны, в эти первые минуты душевное потрясение было необыкновенным. Хотя в последние месяцы все понимали, что схватка с фашизмом становится неизбежной, что трагические события нарастают, все же, когда это свершилось, когда мы услышали, что гитлеровские самолеты бомбили наши города — Минск, Севастополь, это не укладывалось в сознании. Ломались все соизмерения и масштабы событий, интересов — начинался иной счет времени, иной счет обязанностям. Начиналась совершенно иная жизнь...

В первый день мы как-то даже забыли про картину. Но потом все же, по решению дирекции, отправились в Москву, чтобы сдать ее Комитету кинематографии. Но и в Москве было совсем уже не до того.

По-моему, фильм даже никто и не просмотрел, кроме М. И. Ромма, который был в то время начальником Главного управления по производству художественных фильмов. Мы сидели с ним вдвоем в просмотровом зале, и обоим нам было необыкновенно странно смотреть на экран, где протекала жизнь словно бы в каком-то совсем ином измерении. После просмотра Ромм молча пожал мне руку, потом мы поехали к нему обедать, а вечером он со мной поехал в Ленинград с тем, чтобы как-то определить дальнейшую судьбу «Ленфильма». События развертывались таким образом, что предстояла, по-видимому, срочная эвакуация студии на Восток.

На пути в Ленинград, в Бологое мы попали под первую бомбежку. Поезд, норовя уйти от немецких самолетов, маневрировал на путях. Еще не обстрелянные пассажиры выбегали из вагонов, не зная, как следует вести себя в подобных случаях. И некоторые так и не успели вернуться обратно, когда поезд, вдруг развив с места максимальную скорость, ушел со станции. Не доезжая до Любани, он остановился. Пассажиры выскакивали из вагонов, направляясь куда-то вправо. А там уже собралась толпа вокруг упавшего полусожженного «юнкерса». Молча смотрели люди на разбитую машину, вокруг которой ходили наши зенитчики, на черные кресты и свастику на желтом брюхе самолета, на трех убитых немецких летчиков, лежавших тут же неподалеку... Это было первое и вследствие этого наиболее прямое и сильное впечатление от войны, шагнувшей прямо в глубь страны.

Потом все молча пошли к вагонам, и поезд без всяких сигналов двинулся дальше.

Герасимов С. Жизнь. Фильмы. Споры. М.: Искусство, 1971.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera