Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Автор:
Поделиться
На круглой земле
Разговор с Кирой Муратовой (1989 год)

Одиннадцать лет назад скорая привезла меня в больницу завода «Арсенал». В палате вместе со мной было еще восемь женщин — все работницы завода. Замученные жизнью, они болели самозабвенно и с упоением. День уходил на процедуры, на тайные свидания с мужьями через зарешеченное подвальное окошко — чаще огорчительные, чем радостные: то пьяный пришел, то дети, запущенные без мамки, разболелись, то ждала, а он вообще не явился — тут уж подозрения возникали самого разного свойства... Словом, нам было о чем поговорить, что обсудить перед сном в палате, залитой пасмурным светом майской ленинградской ночи.

К концу второй недели то ли болеть надоело, то ли переговорили все о своем, о бабьем, но получалась какая-то томительная тишина, и, не сумев ее стерпеть, я стала рассказывать товаркам своим фильм, который они никогда наверняка не видели и увидеть который, по моим соображениям, им не предстояло. А я только недавно этот — к тому времени уже не новый — фильм случайно посмотрела. А впрочем, что тут случайного? Сценарий, по которому он был снят, написала моя подруга Наташа Рязанцева — она и привела меня на «Ленфильм» смотреть случайно (счастливая случайность все-таки была!) сохраненную каким-то киноклубом копию... Вот тогда-то я впервые и услышала имя Киры Муратовой...

***

— Кира, — говорю я, сидя на роскошном диване в чьей-то роскошной квартире на углу Лексингтон и 66-й стрит.

— Кира, — говорю я, поставив между собой и ею магнитофон, купленный накануне специально беседы этой ради, — у меня с вами отношения как-то не сложились... Вернее, сложились, как с Родиной: любовь без взаимности... Но я всегда преданно и верно... 
Я как будто шучу, но Кира шутку мою не принимает:

— Ну, это фильмы, наверное. А я просто такой человек...

***

Однажды Наташа Рязанцева познакомила нас. Может быть, ей виделась какая-то общность в наших судьбах, и она понадеялась на нее. Но ошиблась. Дружбы не получилось. От невысокой, скорее коренастой, чем хрупкой, с глазами переменчивого, как у кошки, цвета, от — словно бы вопреки всему — женственной Киры исходит какая-то особая внутренняя сила, от которой я цепенею, ощущаю себя суетной, бесхарактерной, суматошно болтливой — рядом с ее сдержанной малоречивостью. Не могу с ней быть естественной, мне и сейчас это, кажется, не удается... Но каждый ее новый фильм я любила новой любовью...

***

— Да, конечно, фильмы... Первый фильм ваш, который я видела, — «Долгие проводы».

— Это второй. 

— Но я его первым...

— Первый, который вы?..

***

Я рассказывала его соседкам по палате кадр за кадром. Я старалась словами нарисовать, как играет Зинаида Шарко, за всю свою актерскую жизнь ничего подобного не сделавшая и вдруг в этом запрещенном фильме достигшая чудесной высоты драматического напряжения, пронзительных интонаций, достоверных и рвущих сердце. Я рассказывала сцену в финале, когда она ссорится из-за места в зале на праздничном концерте — жалкая, смешная, вздорная, — всей силой материнской любви пряча за этой вздорностью свое отчаянье перед разлукой с сыном, и вдруг он понимает это — понимает, как он ей нужен!.. Потом в тишине я слышала всхлипы, я и сама, все вспомнив и увидев, шмыгала носом...

***

А потом началось что-то страшное: все вскочили, стали кричать...

— Ну, это вы так рассказали...

— Нет, Кира. Они кричали: «Почему? Как посмели запретить этот фильм? Кто посмел?..» Я тогда объяснила так: «Понимаете, там, в комитете, женщины-чиновницы: они тоже с кошелками, тоже мужья бросили, но все-таки встает одна такая, с кудельками на голове, и говорит: «Картина возмутительная! Кто позволил Муратовой так унижать достоинство советской женщины!»
Не знаю, почему — я там не присутствовала, — но именно так я представляла себе обсуждение этой картины, после которого ее запретили...

Потом Кира сняла еще один фильм — его не запретили, но копий сделали одну-две, потом она сняла еще — всего пять фильмов — и ни один практически до зрителя не дошел. После совершенно удивительной картины «Среди серых камней» ее дисквалифицировали, на пропитание она стала зарабатывать библиотекарем на Одесской киностудии...

***

— Кира, о вас в Союзе люди узнали совсем недавно. Я перед отъездом видела передачу о вас и два фильма по телевидению: «Короткие встречи» и «Долгие проводы». А здесь те, кто давно приехал, вас совсем не знают. Я Довлатову говорю: «Кира Муратова приехала!» А он: «Кто это?» Может быть, вы расскажете о себе?

— Да нет, мне рассказывать про себя очень надоело. А потом мне безразлично это...

— Но меня больше всего, знаете, что взволновало: когда так неожиданно переменилась ситуация, так переломилась ваша судьба, вдруг вы получили возможность снимать, и оказалось — у вас уже есть сценарий, все уже готово.

***

Ситуация изменилась однажды вдруг. Подул ветер перемен. На знаменитом предсъездовском собрании Союза кинематографистов выкрикнули имя Муратовой — она стала делегатом съезда. И сразу приступила к съемкам картины «Перемена участи» по рассказу Моэма «Записка». Я часто силилась представить себе, как она там сидела, в своей библиотеке, и, ни капли ни на что не надеясь, мечтала — нет, писала сценарий, который снять даже мечтать не могла...

***

— Нет, дело в том, что у меня вообще много сценариев, которые лежали и лежат, которые мне просто не хочется уже делать, потому что это перегорает, и пропадает желание. А ведь были еще сценарии...

У меня есть замечательный сценарий, который мне очень нравится. Мы написали его с Володей Зуевым: «Внимательно смотрите сны». Я его иногда перечитываю, он такой, мне кажется, прекрасный. Но уже... Я не знаю, это похоже на какое-то внушение. Я вообще очень живой человек, здоровый организм, и, когда мне долго внушают: «Это не надо, это нельзя, это не надо, это нельзя», через какое-то время во мне образуется рефлекс, который мне так и повторяет: «Это не надо, это нельзя...» Загорается какая-то лампочка, и, более того, во мне образуется что-то, как от прививки: «А мне и не надо! И не больно-то и хотелось!..» Так, например, дети маленькие едят апельсины (когда у родителей нет денег, они апельсины покупают только для детей) — когда у меня дочь была маленькая, я очень любила апельсины, а потом они для меня стали — «это для ребенка, это для ребенка», и сейчас, кажется, когда я уже могу есть апельсины, я их не хочу.

То же самое я чувствую по отношению ко многим сценариям: перегорело и одновременно — это нельзя, это не нужно, нужно что-то другое... А так, ну что мне вам сказать? Конечно, прекрасно, что все это произошло, что можно снимать. Мне очень нравится свобода слова. Я ее физически ощущаю как постоянно действующее удовлетворение. Мне даже кажется, что этого и достаточно. Это так питает, что мне уже и не важно, есть там продукты, нет продуктов. Мне так нравится, что про все можно услышать, прочесть, сказать — мне этого и достаточно. Я понимаю, что это глупо, но тем не менее это так.

— Я знаю, что вы человек не бытовой.

— Бытовой. Погружена в быт. Куда же денешься?

— Но вот там, где вы работаете?..

— Но там, где я живу!?

— Так как же вы ощущаете все-таки, что там будет?

— Что будет? Ну, наверное, будет гражданская война по перифериям. Но я последнее время редко включалась в телевизионно-газетную жизнь, потому что все время — студия. Так что только очень яркое до меня доходило. Когда снимаешь, то как бы отключаешься, почти... Поэтому так уж подробно я не знаю. 

Я знаю, что есть Азербайджан, есть Армения, есть Прибалтика, есть Верховный Совет и, если ты находишься в Ленинграде или в Москве, можно послушать «Шестьсот секунд» или «Пятое колесо» — что-нибудь забавное там будет. Политические детали. Но больше я, наверное, ничего такого не знаю, чтобы вас порадовать... (Ах, Кира! Ну, что ж вы так!?)

— А картина, которую вы сейчас закончили?

— Современная картина. Даже нельзя сказать — о чем. Нас трое сценаристов — Саша Черных, Сережа Попов и я. Можно назвать такую сюжетную канву (почему мне и захотелось снимать): это человек, который засыпает. От всего засыпает. Это то ли невроз, то ли состояние, то ли символ. Когда ему становится трудно, плохо или непонятно — он тут же на месте засыпает. В конце — мертвецким сном. Но это стержень, на котором много-много всего.

— Вообще такого острого желания поспеть за чем-то, использовать какие-то беспроигрышные ходы у вас не должно быть, Кира?

— Нет, должна сказать, этот сюжет очень удобный, он позволяет двоиться. А современный, злободневный — это когда ставится какая-то проблема, которую мы надеемся когда-либо — может быть, через сто или тысячу лет — разрешить, найти ответ. Тут такого нет. Все, что тут можно было бы назвать проблемой, — действительно неразрешимо. То есть — вечно. Но внешние одежды, приметы быта — все есть, что существует вокруг нас. И получилось удачное сочетание сиюминутного и вечного. Я не знаю, это удача сценария или моя, но это получилось. Картина называется «Астенический синдром».

— А после такой «перемены участи» ваши фильмы побывали на фестивалях?

— Побывали на разных фестивалях, в разных программах.

— Ну и как вы себя ощущаете в контексте мирового кино?

— А вы знаете, публика всюду одинаковая: те, кто любит кино, те, кто задает вопросы, — журналисты, кинолюбители — ничем не отличаются, только есть какое-то дополнительное непонимание конкретной советской жизни. Но восприятие абсолютно одинаковое. А в «контексте мирового кино» — не знаю. Я, наверное, не гожусь для таких обобщений. Я всегда держалась своей узостью. Ну, я и продолжаю такой быть. Я не была такой — в знак протеста. Я просто — была такой. Просто человек тем и спасался, тем и дальше живет. Меня это просто не тревожит. Меня тревожит то, что я снимала на живодерне и что люди так относятся к животным, — вот это меня тре-во-жит! А на все другое —«мировой процесс» — мне на-пле-вать! Мне нравится то, что мне нравится. Мне нравится, что есть Сергей Параджанов — мне нравится смотреть его фильмы. Они мне доставляют удовольствие, эстетическое наслаждение, я заинтересована в том, чтобы он еще снял фильм, чтобы я еще посмотрела и порадовалась бы. Вот поэтому я не хочу за границей снимать фильм. Я не хочу. Я здесь ничего не знаю, меня многое отвлекало бы. Я люблю снимать про то, что я знаю, хорошо чувствую, может быть, обольщаюсь, но про то, что я знаю...

— Кира, вы привезли сюда два фильма: «Познавай белый свет» и «Среди серых камней». Кто здесь ваша аудитория?

— Мне сказали, что я буду выступать в двух университетах: один — Колумбийский, другой — Йельский. В Колумбийском я уже выступала.

— А как «Среди серых камней» воспринимается?

— Что значит, как воспринимается? Волнует. Очень нравится эстетически...

***

В детстве у нас дома по вечерам много читали вслух. Электричества не было, и мама читала нам, сидя перед раскрытой печной дверцей. Мы рассаживались перед ней на поленьях, мама зябко куталась в драный платок и раскрывала книгу. Это была «Козетта» или «Голубая цапля», «Серебряные коньки» или «Деревянные актеры»... Потом, взрослой, я много раз открывала эти книги и всякий раз силилась понять, где же то место, когда я, обливаясь слезами, захлебываясь плачем, уже не могла слушать. Почему я не плачу теперь? Мне становилось страшно, и рассказ «Дети подземелья» я так никогда и не решилась перечесть — я боялась потерять в себе подаренное мне детством нестерпимое чувство сострадания.
И в кинозал Одесской киностудии я не пошла бы ни за что — если бы я не верила в Киру. И чудо, которого я все-таки сквозь страх — а вдруг не случится? — ждала, случилось. То, что столько лет хранила моя память, то самое — из детства — ярко, до боли, до неостановимо льющихся из глаз слез приходит ко мне с экрана — так не бывает, но так случилось...

***

— Как художник, Кира, вы всегда ищете естества, подлинности человеческой натуры. Поэтому мне интересно...

— Ну, в этом смысле Нью-Йорк даже чересчур нравится. Настолько сразу видишь, какой он живой, разнообразный и интересный, что даже думаешь: «А ничего потом я уже больше и не увижу». Наверное, это не так, это же не может быть так... Но он настолько обаятелен, люди, которых я очень люблю, ведут себя так естественно и разнообразно. Они меня очень радуют. И архитектура для меня радостна и прекрасна! Я не ощущаю ничего подавляющего. И я ничего не хочу — просто плыть по течению, не говорить: «Хочу туда». Мне скажут: «Пойдем туда!» — «Пойдем». «А туда?» — «Пойдем туда»... Все-таки режиссура — очень активное состояние, когда заканчивается фильм, хочется быть в подчинении. Я вообще в жизни очень конформистский человек...

— Кира, а вы видели фильм Аскольдова?

— Да, я видела «Комиссара». Мне нравится. Замечательный фильм. Своеобразный такой.

— А вы знакомы с Аскольдовым?

— Да, мы ездили с ним в Швейцарию. Он чрезвычайно симпатичный человек, очень трогательный, очень измученный. Я даже не знаю, как сказать, чтобы не огорчить его. Это его состояние — все прозрачно в человеке... Он ничего не хочет снимать. Еще захочет, может быть... А вы его знаете? 

— Нет, потому и спрашиваю, что не знаю.

— Познакомьтесь с ним. Он очень симпатичный, милый человек. Он весь просвечивает, как Чарли Чаплин... Только он большой, высокий, красивый.

— Не довелось уж там, в России. Прожила там жизнь, сколько было друзей-кинематографистов, а никогда не слышала, никто никогда не сказал: «Знаешь, есть такой фильм, его запретили, ты его не увидишь, но...» Но все-таки фильм вышел на экраны — он потрясает.

— Это замечательное произведение искусства.

— Но, Кира, как же так? Я понимаю, чиновники могут запретить, власть может. Но как могут друзья, коллеги выкинуть тебя из своего сознания — та среда, в которой ты живешь и в которой тебя как бы нет?..

— Ну я не знаю... — беспомощно роняет Кира, и я обрываю свою запальчивую речь, и мы долго молчим. Наверное, мы молчим о разном, потому что Кира прерывает молчание словами:

— Это вообще очень эгоистическая профессия... Только Алеша Герман очень рекламирует нас... А потом у меня были киноклубы — поддерживали меня и морально, и финансово...

А я невпопад спрашиваю:

— Как вы думаете, Кира, сейчас, когда возникла реальная возможность политической борьбы, люди, когда-то высланные из страны, когда-то вынужденные уехать, сейчас должны туда вернуться?

— Я думаю, что никто ничего не должен. Земной шар круглый. Давно пора понять, что он просто круглый. Человек должен воспитывать своих детей и не бросать их беспризорных и голодных — вот и весь долг, который я умею понять. Я лично жалею только животных и маленьких детей. И больше я не способна чувствовать, сколько мне ни будут внушать, что я должна. Я могу любить русскую речь. А должна я — никому ничего. Я ее просто люблю, это сентиментально, старомодно, но это и есть чувство во мне родины, язык. Я его знаю. Я чувствую русскую природу. Политический образ мышления очень свойственен русской интеллигенции. Но мне он не свойственен. Вот и все.

***

Вот и все... Случится ли мне увидеть только что законченный Кирой фильм, герой которого во всех трудных случаях засыпает? Увидим ли мы ее новые картины?

Будем надеяться... Надеяться и ждать, потому что земной шар, действительно, круглый.

Нью-Йорк, 1989

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera