Название документального фильма «Восстание в Собиборе» исчерпывает его событие. Событие 43-го года. Собибор — небольшой городок в Восточной Польше, не столь известный, как Освенцим, но с той же трагической историей. Здесь было еврейское гетто и были сожжены сотни тысяч евреев.

В мае сорок второго в гетто уже существовала подпольная организация, и когда здесь появились советские военнопленные, они подготовили и возглавили восстание. Перебили охранников и вывели людей из лагеря. Многие погибли потом вне стен гетто, на свободе, выданные, проданные, преданные. Уцелела горстка. А войну пережили тридцать пять человек. И они рассеялись по всему миру — России, Бразилии, Австралии, США, Нидерландам, Австрии…

С несколькими из них сделал фильм Павел Коган. Теперь это очень пожилые люди. Не хочу говорить — старики. Они вспоминают. «Восстание в Собиборе» — групповой портрет-воспоминание.

«Евреи не пашут, евреи не сеют…» И не только. Евреи не воюют, евреи не борются…

За длинным праздничным столом с белой скатертью собрались в День Победы друзья Александра Печерского, руководителя восстания в Собиборе. Тесная квартирка. Только этот стол да сами гости — и полна коробушка. Все в белых рубашках, с галстуками, с планками орденов. Город Ростов. Лето. В окна заглядывают ветки деревьев, по улице бродят гуси — жанровая картинка.

Оля, хозяйка-хлопотунья, видно, не просто любящая жена, а женщина, трепетно влюблённая в своего мужа. Она все время ухаживает за ним, гладит, охорашивает, любуется, хлопает в ладоши: «Тихо, тихо, Шура будет говорить!»…

Хозяин, бывший красавец, с нездоровой полнотой, с трудом передвигается, видно, после тяжёлой болезни, готов каждую секунду заплакать, однако шутит, напоминая бессмертный юмор юга России, Украины: «Мой сержант говорил: „У нас в роте только два жида, остальные в Ташкенте“. А я ему: „В роте сто человек. Ты что, хочешь, чтоб на каждого Ивана было по Абраму? А где ж их взять?“

„Это наша проблема, что мы разрешали вести себя в камеры, — говорит один из героев фильма. — Но там, в Собиборе, мы не были робкими, мы не были овцами, мы были людьми“…

Я крепко запомнила трёх героев фильма „Восстание в Собиборе“. Двух мужчин и одну женщину. Крохотная такая женщина, как подросток, женственная до беззащитности. Регина Зелински. Еврейка из Кракова. Теперь она живёт в Австралии. Муж умер, живёт одна, с собакой („Это больше, чем друг, когда кто-то есть дома, ты не одинок“). Не бедствует. В коттедже одна комната убрана „как в Кракове“.

Она вспоминает, словно в недоумении, словно силясь понять: „Где был Бог? Он, наверное, в это время моргнул. Мать Христа видела одного ребёнка на кресте, а моя мать — пятерых“. „Начальник лагеря Вагнер бил меня кнутом. Он отбил мне почки“. „Мы стояли на снегу, мёрзли и должны были петь. Если офицеру нравилось, он позволял нам уйти в барак. Я была разута, и охранник однажды кинул мне туфли. Это были туфли моей сестры, которая ушла в газовую камеру. Я не смогла их надеть“. „Самое ужасное в лагере — дышать гарью сожжённых трупов“…

И вправду, не иначе, как Бог в это время моргнул, закрыл глаза на мгновенье из своего вечного времени.

Станислав Шмайснер, польский еврей, мальчик шестнадцати лет, в Собиборе активно помогавший побегу из лагеря, прожил свою жизнь после войны в Бразилии. И сам стал похож на латиноамериканца: длинное лицо, крупные, хорошей лепки черты, пышные усы, спокойствие чувственного и сильного человека, завораживающе медлительный ритм движений, в каждом — пластическая уверенность, дыхание воли. Мужчина. Воин. Супермен.

И весь его особняк, фазенда, словно вторит своему хозяину. В этом пространстве ничего лишнего, все геометрически расчерчено, чистота и вакуумность. Просторно и свободно. И каждая деталь быта крупна — пепельница, оконная рама, прямоугольник дивана. Пространство быта монохромно и очищено от мелочей. Атмосфера привычной какой-то отдельности, отделённости. Вальяжная негритянка-экономка на кухне, которая, наверное, делит с ним постель, только подчёркивает это одиночество.

Станислав Шмайснер почти свободно говорит по-русски: „Она готовит мне традиционные еврейские блюда, какие делала в Польше моя мама. Я не говорил по-русски сорок три года. Меня привезли в Собибор одним из первых. Всю семью убили. Мы в лагере собирались и думали, как бежать. Мы без них не могли. Но и они без нас. Мы семь дней потом ходили вокруг Собибора. Мы потерялись. Нас в группе было человек сто. Ружье я не отдавал. Я сказал: я тоже хочу стрелять. И однажды в лесу я увидел людей на тачанках. Это были советские партизаны. Я сказал: „Я еврей. Я Собибор“. И я имел счастье попасть к русским партизанам».

«Давай закурим, товарищ, по одной», — бормочет Станислав, встаёт, включает магнитофон, и в фазенде, сдвигая времена и пространства, стелется бернесовское: «В далёкий край товарищ улетает… Любимый город может спать спокойно…» Станислав слушает спиной к нам. Не может, видно, сейчас показать лицо. Но и спина — так выразительна! «Это для меня лучшая музыка». А потом сразу с магнитофона, окончательно разрывая душу, русское, старинное, протяжное: «Средь высоких хлебов затерялося небогатое наше село, горе горькое по свету шлялося и на нас невзначай набрело…» Станислав медленно говорит севшим от волнения голосом: «Тоже красиво».

Евреи-бразильцы, евреи-американцы, советские евреи, евреи в Израиле. Евреи, пережившие Собибор… У Самуила лавка в Иерусалиме. «Самуил, ты часто вспоминаешь войну?» — «Каждый день».

В фильме почти нет лагерной военной хроники. Ни полосатых роб, ни эсэсовских мундиров. Коротенькие её отрывки — бытовые сцены из жизни гетто. Идут дети, лошадка тащит чей-то убогий скарб. И только через скудное убожество этих знаков, особую какую-то запуганность возвращаешься к ужасу жизни перед смертью.

Режиссёр фильма, Павел Коган, тоже снялся в качестве эпизодического лица. Он пробует взять на улице интервью у бывшего немецкого нациста, служившего в Собиборе, а теперь шикарно проживающего в комфорте, словно в его жизни не было прошлого. Надо видеть эту встречу! Нацист ведёт себя, как советский хулиган с городской окраины, а Павел — как человек из высшего общества. При твёрдости намерений оставаться таким несмываемо деликатным!

«Восстание в Собиборе» — это классика нашей документалистики, корни которой в шестидесятых годах. Оттуда Павел вынес (и здесь нельзя не вспомнить самым добрым словом молодого оператора всех последних фильмов Когана Сергея Скворцова) умение увидеть и запечатлеть свет человеческой единственности. Деликатность прикосновения к человеку как к ценности, к сокровищу. А «где сокровище ваше, там и сердце ваше». Коган не просто внимательный 

документалист. Он жалеет все живое как истинный художник, ибо время живого так коротко. И как поэтические акценты в фильме — все, во что вписан человек: небоскрёбы и мосты Нью-Йорка, зной бразильского лета, опрятные коттеджи в Сиднее…

Я поразилась обилию траурных рамок в финальных титрах, в перечислении имён и фамилий тех, кто снимался в фильме или помогал его снимать. Словно люди исполнили свой долг и ушли.

Нет больше ни плачущего и смеющегося советского еврея Александра Печерского, с которого снимала пылинки жена Оля в шумном безалаберном доме, ни одинокого супермена, бразильского еврея Станислава Шмайснера. Они тоже ушли. Но дождались конца фильма. Чтобы остаться в зыбком и прочном мерцании экрана. Остаться документом времени. Свидетельством истории.

Донец Л. Они вспоминают... [Текст] // Искусство кино. — 1992. — № 5. — С. 66–68.