Будучи верующей, но не догматически, Губайдулина прониклась расположением к антропософии — духовному течению, вовсе не благословляемому христианской церковью. Оно, в частности, в целях создания новой духовности оккультно истолковывало то же христианство («христософия») и устами Р. Штайнера критиковало католическую церковь. Антропософия декларирует определённый стиль и образ жизни (особые детские школы, лечебные учреждения, виды художественного творчества). Созвучность духа губайдулинского творчества многим существенным сторонам этого учения очевидно обнаружилась на её фестивале, проведённом в Дорнахе (1998, Швейцария), международном антропософском центре, где музыка звучала в самом «храме» антропософии — фантастическом Гётеануме, на вершине холма. Наиболее общим ментальным свойством и этой философии, и музыки композитора является произрастание духовных интенций из природной первичности. Имеет смысл сказать о примечательных атрибутах дорнахского быта: особая антропософская пища — растительная, с немолотыми зёрнами, специфические ткани для одежды — только натуральные, без синтетики, особые букеты — не роскошные розы и тюльпаны, а скромные полевые цветы и колосья, благодаря селекции вырастающие до огромных размеров; деревья черешни, разбросанные по территории возле Гётеанума, с которых каждый проходящий может сорвать ягоды. Чистейший воздух и «глухая» тишина, из которой выплывает музыка… Ситуация первичной натуральности — и есть самая естественная среда для бытования музыки Губайдулиной: в ней — только натуральные, не электронные инструменты, самостоятельна жизнь флажолетов, вибрато, всевозможных пиццикато, творимых человеческой рукой, экспрессивных, но естественных способов пения и говорения… А с другой стороны, казалось бы, совсем противоположное — рафинированный интеллектуализм: пифагорейского толка операции с числами, вера в мистику и символику цифр. Именно в 90-е годы последнее составило особую предкомпозиционную задачу, когда Губайдулина начала оформлять целые цифровые «предпроизведения».
Чуть ли не завистливое восхищение вызвал у неё путь в музыке Манфреда Блефферта. В молодые годы он был в числе тех, кто окружал К.Штокхаузена. Однако, обучаясь электронике, почувствовал тяготение к деятельности совершенно иного рода. Он уехал в деревню, купил кузницу и начал делать собственные инструменты — металлофоны, ксилофоны, струнные. Губайдулина рассказывает о нем так: «Когда Манфред отливает свои пластины, он жжёт определённое дерево в определённый день недели, у него целая система изучения растений и трав. Манфред, кстати, антропософ. Насколько я поняла из его рассказа, для него большим переживанием является само изготовление, делание. Инструмент (а изготовляются даже духовые) рождается как живое существо, из которого потом „вынимается“ звук. И в один из вечеров Манфред дал нам сольный концерт. Я, наверное, на всю жизнь запомнила эти тихие звуки, извлекаемые им из каждого инструмента, — сначала дерево, затем металл, струны… в такой концентрации, с каким вниманием, в абсолютной тишине и при характерном освещении в кузнице! Подобной сосредоточенности на музыке в концертной практике мы не встречаем». Блефферт подарил Губайдулиной свою коллекцию «поющих камней», которые он нашёл высоко в Альпах, сказав при этом: «Я очень не хочу, чтобы звукотехника вмешивалась в музыку камней, я хочу, чтобы они пели так, как поют, не надо их записывать на плёнку».
Валентина Холопова. София Губайдулина монография / Валентина Холопова. — 4-е изд., испр. и доп.. — Москва : Композитор, 2020.