«Детей Ивана Кузьмича» мне предложила сделать Майя Туровская. Она училась в знаменитой 110-ой московской школе и закончила ее 21 июня 1941 года. Среди ее одноклассников — много ярких фигур: Светлана Бухарина, шеф госбезопасности ГДР Маркус Вольф, сенатор Аляски Виктор Фишер, прославленный летчик-испытатель Щербаков, ученый-атомщик Александр Родионов, скульптор Митлянский, в числе многого прочего создавший памятник ребятам своей школы, не вернувшимся с войны. Да, подумала я, судьбы у всех очень необычные, о них интересно рассказывать. Но все-таки: что меня в этом привлекает? Что хочу сказать? Ради чего делаю эту картину?
Шел 1996 год, цвела коррупция, все моральные категории полетели к черту, страна балансировала между возвратом к прошлому и жутковатым криминальным настоящим. Я все думала: ну, что же сейчас самое важное? Наверное, самое важное все же — это сохранить в себе нравственные, человеческие основы, убеждения: иначе в этой ситуации не выстоять.
Будем делать, решили мы с Майей, картину не столько о тех, кто учился в этом классе, сколько об их учителе, директоре школы Иване Кузьмиче Новикове, давным-давно, 50 лет назад умершем и тем не менее оставшимся в памяти, в сознании, в жизнях этих людей. Это будет картина о человеке, который в гнусные 30-е годы, когда сажали не только родителей, но и детей, когда от обреченных отрекались друзья и близкие, когда совесть почиталась «пережитком прошлого», сумел не сдаться режиму. И наперекор всему он сказал: «Детей не трогать. Дети не виноваты».
Представляю, что переживали эти несчастные дети, та же Светлана Бухарина, выходя за пределы школы. Она, наверно, сразу становилась маленькой, перепуганной, боялась услышать от любого: «Твой отец — враг народа». А таких, как Светлана, в то время было очень много... 110-я школа дала им всем «политическое убежище», в ее стенах они жили нормальной детской жизнью, словно бы ничто происходившее в стране их не касалось. Никакая политика в школе не обсуждалась. Благодаря Ивану Кузьмичу эти дети выжили, выросли, стали людьми. Порядочными, честными, хорошими. Об этом мы делали картину. О том, что в любые самые мрачные времена можно и необходимо сохранять в себе человека.
Такие люди как Иван Кузьмич Новиков были и есть всегда, они оставляют по себе нестираемую память, влияют на жизнь других людей, а значит, на мир вообще. Такая вот притча.
Естественно, мне очень хотелось снять Светлану Бухарину. Без нее я просто не представляла себе этой картины, ее судьба должна была стать стержневым элементом. Однако, совершенно неожиданно для себя, я столкнулась с непредвиденным обстоятельством: Светлана Николаевна наотрез отказалась сниматься. Видимо, ей было очень тяжело ворошить прошлое. Даже уговорить ее просто встретиться со мной и поговорить оказалось делом непростым.
Наконец, встреча наша все же состоялась, я на всякий случай захватила с собой камеру, но даже не вытащила ее из кофра. Часа через полтора нашей беседы я почувствовала, что совершенно влюбилась в эту женщину. Она нежной души, трогательный и очень мужественный человек.
У нее было чудесное, безоблачное детство. Мама — умница и красавица, отец Николай Бухарин — конечно же, одна из самых ярких фигур советского времени. Она показала мне фотографию: трехлетняя Светлана на коленях у Сталина. Летом семьи жили рядом на даче.
Но счастье скоро кончилось. Сначала развод матери с отцом, потом его арест и расстрел, жуткая кампания преследования... И она, и ее мать были сосланы один раз, потом другой. Всю жизнь прожила дочерью «врага народа». Всю себя посвятила маме. В середине 50-х, вернувшись из ссылки, сумела не только закончить исторический факультет, но и защитить кандидатскую, а потом докторскую диссертацию.
Все это Светлана Николаевна сначала неохотно, но потом вполне подробно мне рассказывала на кухне, готовя борщ, которым собиралась меня угостить. В какой-то момент я почувствовала, что пришло время вытащить камеру и начать снимать, что я и сделала. Светлана Николаевна не возражала.
Я сняла очень интересный разговор с ней, а потом еще один, и еще один. Постепенно мы стали друзьями, дружим и по сей день. Я снимала ее и не могла остановиться: каждый раз всплывали новые детали, подробности, их хотелось обязательно не пропустить.
Интервью с Бухариной заставило меня пересмотреть ранее принятое решение снимать эту картину на 16 мм пленку. Я понимала, что и снять, и потом сохранить весь этот бесценный материал на кинопленке будет гораздо сложнее, чем в видеокассетах. Тем более, что кроме Светланы Николаевны мне предстояло снимать многих интересных людей: Вету Гамарник, Виктора Фишер, Маркуса Вольф, в жизни которых 110-я школа была хотя и важным, но далеко не единственно ценным жизненным опытом. В фильм могли войти лишь какие-нибудь 5–7 минут материала о каждом из них; все остальное неизбежно останется за кадром. Я просто не могла смириться с этой мыслью. Мне это казалось почти равносильным убийству — убийству памяти, убийству истории. Ну чего стоил хотя бы рассказ Александра Родионова о годах его работы над созданием атомной бомбы, об атмосфере, царившей в засекреченном тогда городе Арзамас-16: его отправили туда сразу по окончании института, даже не объяснив куда, зачем и на какой срок он едет.
У меня записано замечательное интервью с Еленой Сергеевной — сестрой Наташи Дзюбинской. Наташа училась в той же 110-й школе, в одном классе со Светланой Бухариной и Майей Туровской, ушла на фронт медсестрой и погибла. Я хотела сделать о ней новеллу, но, увы, не хватило места, смогла упомянуть лишь одной строкой. Сестра рассказывала не только о Наташе и об их семье, но и о собственной жизни. О том, как кончила технический ВУЗ, вышла замуж по большой любви, уехала с мужем куда-то на Север. Как прожила эту жизнь, как ходила на работу, как воспитывала детей в маленьком городке, где-то на Севере. Ее было интересно слушать, интересно смотреть на нее. И ее судьба у меня на пленке. Как быть с этим?
Еще есть большое интервью с Евгением Тинт. Врач, тоже ученица 110-й школы. Сколько прожито, пережито, сколько всего было!.. Расшифровки, конечно, тоже интересно читать: надеюсь когда-нибудь их напечатать. Но насколько они беднее! Лица, глаза моих героинь рассказывают о жизни не меньше, чем слова. За этими интервью встает жизнь всего поколения: оно достойно остаться в памяти. И таких рассказов у меня без счета...
Поразительно полно отразилось в них время. Понимаешь, что такое российская ментальность, почему мы так тяжело расстаемся с прошлым. Насколько это прошлое было сложным, отнюдь не таким однозначным, как его сейчас описывают. Мол, все это были жуткие годы. Да, годы были не сладкие, но и в них было много хорошего, и это хорошее тоже заслуживает памяти.
Сейчас, пересматривая эти интервью, понимаю, что из этого материала могу делать еще один фильм, и еще один, и еще... Очевидно, это будут не фильмы, потому что для фильма нужна все-таки история, скорее всего это должно быть нечто другое по форме. Сейчас уже можно делать видеокниги на цифровых дисках, и многие так и делают. В будущем надеюсь попробовать и это, пока же тяжесть делает кино. Его показывают телевидению, на фестивалях. Все-таки хочется еще немножко покрутиться в этой круговерти.
Я не ощущаю себя историком, хотя всю жизнь к истории был особый интерес: в детстве даже возникала мысль стать историком. Но теперь присутствие в моей жизни камеры дало мне, помимо киномастерской профессии, механизм запечатления истории. Это история своеобразная. В ней важнее всего не факты, не события, а трансформация этих фактов и событий в людях, их реакции, их эмоциональные отклики — иногда даже не на конкретно произошедшее, а на общую ситуацию. Что люди чувствуют, что думают — это, по-моему, самое интересное. Никакое описание, тем более сделанное задним числом, не сравнится с тем, что запечатлено в момент события.
В 1990-м вместе со Светланой Алексиевич мы сделали двухсерийный фильм о войне — «Из бездны». Первая серия «Люди блокады» — о блокаде Ленинграда, второй «Люди и война» — о том, что чувствовали и как вели себя люди — немцы и русские — по обе стороны военного конфликта. Мы очень долго искали и отбирали героев с неординарной судьбой, и помимо того по-настоящему ярких рассказчиков. Сняли в общей сложности около 150 часов прекрасного, уникального материала. Картины, естественно, смогли вместить лишь 2,5 часа. Чистовой монтаж я делала в Австрии; когда уезжала, продюсер оставшийся исходный материал мне не отдал. Кассеты были бетакамовские, дорогие. Их, очевидно, планировали размагнитить и пустить на съемки следующего фильма. Просить отдать мне их было неудобно, выкупить — не на что, спорить — бесполезно. Так и остались эти бесценные 300 кассет в Австрии. Даже сейчас, 12 лет спустя, когда вспоминаю об этом, начинает болеть сердце... Тогда дала себе слово, что никогда больше такого не допущу: все снятое буду хранить сама.
Начав снимать «Детей Ивана Кузьмича», я поняла, с какими людьми имею дело, и очень всерьез задумалась, как сохранить материал, который не войдет в картину. Единственный способ — снимать не на кинопленку и даже не на Бетакам, форматы, обычно использующиеся в теледокументалистике, но попробовать новый формат miniDV и только что выпущенную тогда японцами цифровую камеру «Sony VX 1000». Сделала пробы, результаты превзошли все мои даже самые оптимистические ожидания. Перевела изображение с miniDV на Бетакам — разницы практически никакой: ее могли выявить лишь чувствительные приборы аппаратной. И я пустилась в это плаванье. Это было довольно дерзкое решение: документалисты в то время (шел 1996 год) считали формат miniDV любительским. Сейчас же в нем работает подавляющее большинство «независимых» документалистов. Даже многие «игровики», в частности, из широко известной датской группы «Догма», успешно применяют его для своих авангардистских фильмов.
Голдовская М.: Жизнь с камерой [Текст] // Голдовская М. Женщина с киноаппаратом. — Москва : Материк, 2002. — С. 209–212. — ISBN 5-85646-103-7.