Военную форму я надел, когда мне как раз исполнилось пятнадцать лет, в июне 1942 года. <...> Я надел форму ученика артиллерийской специальной школы. Спеца.

Эти специальные школы, куда стали принимать только мальчиков, появились незадолго до войны. <...> Их так и называли в шутку — «войска Наркомпроса». <...>

Я уже рассказывал, что мой отец умер в 1941 году. <...> Мама осталась с двумя детьми на руках и без специальности. <...>

В первое военное лето начались немецкие бомбежки, и где-то наверху решили, что детей надо вывозить из Москвы туда, где не бомбят. <...>

Детей увозили организованно, целыми школами и детскими садами. <...> Нам и в самом деле казалось, что вот кончится лето и кончится война, нас повезут домой.

Для 342-й школы определили ехать в Рязанскую область, в город Михайлов. <...> По дороге нам объясняли, что мы теперь сможем своим трудом помогать фронту, будем в колхозе заниматься прополкой <...>.

<...>

И вот сегодня я вспоминаю про жизнь московских школьников в Михайлове с горьким недоумением. Как могло случиться, что между нами и деревенскими ребятами вспыхнула злая вражда?

<...> Шла война!.. У нас у всех был один общий враг! <...>

А ведь мы, москвичи, работали на деревенских полях с энтузиазмом. <...> После работы я, как бы ни уставал, непременно мчался со всех ног в колхозную конюшню. Одноклассники даже стали называть меня конюхом. <...> Деревенские лошади это сразу почувствовали, и они меня приняли в добровольные конюхи. Да и ребята деревенские стали меня выделять из московских, брали с собой в ночное. <...>

Но когда ехали в ночное, деревенские ребята непременно подстраивали мне какую-нибудь пакость. <...>

А с другими москвичами еще хуже. Дошло до того, что деревенские ребята стали нас запугивать... немцами. Вот немцы сюда придут, они вам, москвичам, покажут!

<...>

Нас, московских школьников, той осенью еле успели увезти из Михайлова. Мы, кажется, чудом успели проскочить. <...>

На обратном пути в Москву наш эшелон чуть не попал под бомбежку. И мы своими глазами видели, как фашистский самолет разбомбил мост, по которому мы только что проехали. Было это у Каширы. Вскоре нашу 342-ю школу расформировали. <...>

Мама решила, что дальше я буду учиться в Удельной. <...>

В Удельной, как и полагалось по правилам противовоздушной обороны, рядом с домом мы выкопали землянку, чтобы прятаться от бомбежки. <...> Неподалеку от нас находился Быковский аэродром, его-то фашисты и бомбили. <...>

<...>

Войну мне тоже приходилось рисовать, когда я стал художником-мультипликатором. Фильм назывался «Пророки и уроки» про всю историю нашей страны.

Но в Удельной я наблюдал совсем другую войну. <...>

Помню, как я ездил в Москву за продуктами. Мать вручила мне бидончик с подсолнечным маслом:
— Смотри, не разлей!

Бидончик масла был по тем временам большой драгоценностью. <...> В Удельной слезаю с поезда и бегу домой. И тут меня как ошпарило. Где бидончик? Остался в вагоне.

<...> И я рванул на станцию. <...> И я успел к быковскому поезду. Влетаю в тот самый вагон — моя драгоценность висит на прежнем месте. Я его снял и успел уже на ходу выпрыгнуть из вагона.

И ведь многие люди наверняка видели этот висящий бидончик. И никто не позарился, хотя время было трудное. <...>

А сейчас мне придется рассказать, как шли в Удельной мои школьные дела.

<...>

Круглым отличником и образцовым пионером я был только до тех пор, пока жил под строгим отцовским присмотром. <...>

Но стоило мне остаться без такого строгого надзора, и куда только девался прилежный, трудолюбивый заяц! К тому же не на пользу пошло нам обоим с Борисом, что мы оказались в одном классе. <...>

У нас в 7-м классе был классным руководителем математик, по прозвищу Тукан. Это такая птица из семейства перцеядных, отряда дятлообразных [ред. Ошибка памяти мемуариста: туканы относятся к семейству тукановых (Ramphastidae), семейства «перцеядные» в орнитологии не существует], с большущим клювом, как у нашего подмосковного дятла. <...>

Тукан регулярно пересылал через нас с Борисом приглашения его матери явиться в школу. <...> Но мы не передавали ей приглашений <...>.

Короче говоря, приглашения мы передавали деду. И не было на свете человека добрей и отходчивей, чем наш с Борисом дед — Андрей Иванович Ширшов. <...> Точно так же он защищал Бориса и меня перед классным руководителем и перед директором школы.

— Они мне уже обещали исправиться. Я за ними послежу. Они ведь не со зла. На них все домашние работы. Дров напилить, воды натаскать...

Не раз и не два состоялись дедовы посещения учительской и директорского кабинета. Безотказный наш дед готов был ходить в школу и выслушивать наших наставников хоть каждую неделю. <...>

А у директора школы в конце концов пропал интерес к беседам с Андреем Ивановичем:
— Я вижу, что у вас с внуками одна компания...

К тому времени кончился и учебный год. Мы с Борисом забрали из школы свои документы. В придачу с очень положительными характеристиками.

Ни о какой другой профессии, кроме военной, мы тогда и думать не могли. Но я уже твердо решил поступать в артиллерийскую спецшколу. <...>

Артиллерийскую спецшколу я выбрал, честно сказать, отчасти и потому, что она была поближе к моему дому. Мы жили на Большой Почтовой, а 3-я артиллерийская спецшкола находилась тогда возле Курского вокзала. <...>

Набор в спецшколы шел через военкомат. Меня приняли. И я узнал, что зачислен в 3-ю батарею. Оказывается, в спецшколах нет классов, как у штатских. 8-й класс здесь считается 3-й батареей, 9-й — 2, а 10-й — 1.

Но это еще не все были новости. Мне объяснили, что моя 3-я артиллерийская спецшкола находится теперь вовсе не у Курского вокзала. Она эвакуировалась в Кузбасс, в город Прокопьевск.

<...>

Лето 1942 года. Из Москвы идут на восток воинские эшелоны. Везут московских мальчишек в московские спецшколы, эвакуированные в Сибирь. <...> Я уже сдружился с одним из нашей 3-й батареи. Парень с Тишинки — Платон Коробков. Мы тогда еще и не знали, что эта наша дружба — на всю жизнь. Хотя Коробкова судьба помотает по всей стране, забросит в Китай и в Монголию. Дослуживать он будет в родной Москве, в Суворовском училище, в Филях.

Пройдет четверть века, и я прочитаю в газетах биографию космонавта Владимира Комарова. Мой год рождения — 1927-й. Окончил летную спецшколу. А это значит наверняка, что он тоже тем летом ехал в одном из мальчишеских воинских эшелонов. <...> Близкий тебе человек.

Котеночкин, В. М. Война, которая не в кино / В. М. Котеночкин // Ну, Котеночкин, погоди! — Москва : Алгоритм, 1999. — С. 40–51. — (О времени и о себе).