С Софией Губайдулиной беседует Энцо Рестаньо

Э.Р. — «Юбиляция», сочинение 1979 года, завершает 70-е годы. Ранее мы с Вами назвали 60-е отчасти годами ученичества, отчасти годами дебюта. Мы также отметили, что следующее десятилетие было в определённом смысле более сложным, так как композиторы молодого поколения, к которому принадлежали и Вы, встретили в 70-е годы, пожалуй, самое сильное сопротивление со стороны культурного, политического и экономического аппарата, враждебно настроенного к новым голосам. Можно ли было в начале 80-х годов заметить в культурной атмосфере какие-то изменения? Все же Вы, хотя и с большими трудностями, продвинулись вперёд, написали много сочинений, которые изредка исполнялись, нашли людей, кто доверился Вам, — и юных музыкантов, и настоящих мастеров, кому Вы посвятили свои работы. По прошествии 70-х Вас уже знали, для некоторых музыкантов Ваша музыка служила как бы точкой отсчёта, и самое важное, на мой взгляд, — вполне сформировался Ваш индивидуальный композиторский язык. Будьте любезны, расскажите подробнее об условиях духовной и культурной жизни
тех лет.

С. Г. — 70-е годы были в моей биографии противоречивыми. С одной стороны —безнадёжная и вместе с тем отчаянная борьба за свою композиторскую жизнь, за простую возможность услышать свои сочинения в какой-нибудь, хотя бы маленькой аудитории. Абсолютно необходимая вещь, ибо на карту ставился профессионализм: для того чтобы родиться на свет и жить, сочинение обязательно должно быть обожжено в огне концертного исполнения и облито холодной водой отношения к нему слушателей и критики. Без этого не возможен рост композиторского сознания и умения.

И как раз в 70-е годы я, как и Альфред Шнитке, Эдисон Денисов, Дмитрий Смирнов, Елена Фирсова, Виктор Суслин, Вячеслав Артёмов, ощутила сильнейшее торможение со стороны секретариата Союза композиторов СССР, Министерства культуры, филармонии и московского правления Союза композиторов. Директор филармонии Кузнецов не раз объяснял исполнителям, приносившим ему на подпись концертные программы, включающие нашу музыку, что они, выбирая сочинения такого рода, «проявляют незрелость». Или же просто вычёркивал эти опусы из их программ. При отборе сочинений на концерты пленумов СК наши — отвергались вообще без аргументов. Вход на радио и телевидение был для нас и подавно закрыт. Мы находились в «чёрном списке». Правда, существовала ещё возможность исполнения сочинений в других странах, в чем нам помогали зарубежные композиторы и музыковеды. Но и здесь придумали заслон. Газета «Известия» в 1973 году объявила, что частное лицо не имеет права посылать рукописи за рубеж.

Существовал ещё малый зал Дома композиторов с его бесплатными еженедельными концертами. Логично предположить, что это была площадка для всех членов Союза. Вовсе нет. Здесь свой пост заняли стражи идеологии в лице парторга, директора Дома композиторов и членов президиума правления московского Союза композиторов. Эти люди целились и попадали в самую болезненную точку жизни композитора. Они не только запрещали наши сочинения, но делали все для того, чтобы именно исполнители страдали изза своего интереса к нам. Представьте себе, программа отвергалась за пять-шесть дней до концерта, то есть сочинения уже репетировались, исполнители уже затратили на них огромный труд и в результате остались без всякой компенсации, как материальной, так и моральной. Таким путём от нас хотели отвратить исполнителей. И это, конечно, самый корень, самая сердцевина. Было отчего прийти в отчаяние!

Кульминацией торможения со стороны советского официоза было выступление Тихона Хренникова на съезде, когда он на всю страну объявил об осуждении композиторов Артёмова, Губайдулиной, Денисова, Кнайфеля, Смирнова, Суслина, Фирсовой, — появилась так называемая «хренниковская семёрка». После этого все двери перед нами затворились окончательно. И тем не менее наши сочинения все же находили дорогу к слушателям. Усилиями музыкантов такого масштаба, как Геннадий Рождественский, Гидон Кремер, Наталия Гутман, Наталия Шаховская, Олег Каган, Владимир Тонха, Фридрих Липе, Марк Пекарский, Лев Михайлов, Лидия Давыдова, Валерий Попов, Иван Монигетти, Сергей Яковенко, пробивалась стена молчания. Хотя порой эти музыканты платили за все высокую цену.

Э.Р. — В каком году сделал своё заявление Хренников?

С. Г. — В 1979-м. Удар был сильным, но я пыталась любой ценой сохранить внутреннее спокойствие. Как ни странно, все эти годы я находилась в очень хорошей креативной форме, в состоянии глубокой сосредоточенности, может быть, не в последнюю очередь происходившей от безнадёжности внешнего осуществления. Много значили для меня, например, прогулки по лесу. Тогда ещё можно было бродить по подмосковным лесам в одиночку. Теперь это тоже потеряно.

Холопова В. Н., Рестаньо Э. София Губайдулина. М: Композитор, 1996. 360 с.