Восхождение

Первое впечатление часто бывает обманчивым.

В 1966 году во Фрунзе на премьере первого моего игрового фильма, «Небо нашего детства», [ред. — уточнение: в декабре 1966 г. фильм, по словам самого Океева, еще монтировали (репортаж О. Артюхова со съемок, «Советская Киргизия», 9 дек. 1966 г.), на экраны он вышел в 1967 г.; премьера во Фрунзе, вероятно, состоялась в конце 1966 или в самом начале 1967] ко мне подошел какой-то парень и, страшно волнуясь, сказал, что много слышал про картину и очень хочет ее посмотреть. Сказал еще, что он по профессии художник и, стесняясь как девушка, попросил провести его на просмотр.

Просьбу эту я исполнил, и на том мы расстались.

Потом, года два спустя, была еще одна встреча. Уже на экране. Режиссер Болот Шамшиев показывал членам худсовета студии «Киргизфильм» актерские пробы к фильму «Выстрел на перевале Караш». Промелькнул один актер, второй, третий...

— А сейчас внимательнее посмотрите, — сказал Шамшиев. — Это наш основной кандидат на главную роль.

К моему удивлению, в кандидате на роль Бахтыгула — этакого матерого разбойника — я узнал того стеснительного парня, с которым познакомился в день своей премьеры. Помню, что внешний вид этого претендента на главную роль тогда несколько озадачил всех. Вроде и ничего — высокий, крепкий, но какой-то скованный и для разбойника слишком интеллигентный. А уж голос совсем ни к черту! Слабый, мягкий, негромкий. И это грозный джигит Бахтыгул, который выходит победителем из самых жестоких схваток с врагом, имя которого гремит по всей округе?!

Неужели режиссер решил утвердить этого тихоню на главную роль?

Оказалось — всерьез.

Но, как ни был красноречив тогда Болот Шамшиев, как ни расписывал достоинства своего подзащитного, у многих в душе осталась все же тень сомнения: выйдет ли из этой затеи что-либо путное?

Не скрою: было оно и у меня. Ведь Шамшиев собирался делать свой первый игровой фильм, и, следовательно, опыта в работе с актером у него еще кот наплакал. А кроме того, кандидат на главную роль в кино пороху вообще не нюхал. Он-таки действительно оказался по профессии художником.

Прошел год.

Фильм вышел на экран, и все скептики (я в том числе) были посрамлены. Непрофессионал сыграл свою роль — трудную, очень непростую — просто блестяще. Художника Суйменкула Чокморова тогда еще никто практически не знал. Актера Суйменкула Чокморова сразу запомнили многие. <...>

С Чокморовым произошло все иначе. После удачного дебюта события развивались как по мановению волшебной палочки — роль за ролью. И одна другой лучше. Лишь в «Джамиле» по Айтматову он не слишком блеснул. Правда, по общим меркам и там сыграл совсем недурно, но мог бы и лучше. А вот в «Алых маках Иссык-Куля» у того же Болота Шамшиева и в «Чрезвычайном комиссаре» — фильме узбекского режиссера Али Хамраева — сыграл, на мой взгляд, просто здорово. Впрочем, не только на мой взгляд. За роль пограничника Карабалты в «Алых маках» Чокморов получил премию Всесоюзного кинофестиваля как лучший исполнитель мужской роли. Потом были завоеваны и другие награды, почетные премии, звания. Был целый каскад новых очень интересных ролей. Началось быстрое, уверенное восхождение молодого актера по ступеням мастерства и признания.

Его известность давно перешагнула границы республики. И на всесоюзном и на мировом экране Суйменкул Чокморов достойно представляет лицо сегодняшней Киргизии. Он стал как бы экранной эмблемой киргизского народа.

Что же произошло? И как это я обмишурился, не разглядев поначалу ту силу, ловкость, страсть, что показал Чокморов в своих актерских работах, те замечательные качества, на которые, казалось бы, и намека-то не было в его кинопробах на роль Бахтыгула? Сказочное превращение?

Ну, прежде всего, это были первые его кинопробы. Сказались естественная для дебютанта робость, скованность, незнание элементарных правил поведения перед кинокамерой. Но дело не только в этом.

Настоящую силу не всегда с первого взгляда открываешь.

Вот растут два дерева рядом. Одно высоченное, кудрявое, ствол и не обхватишь. Другое — и пониже и не такое уж на вид примечательное. А подул ветер — красивое все гнется да гнется. А чуть посильнее — уж и совсем на землю повалилось. А тому, что рядом стоит, хоть бы что! И ураган его не возьмет. Почему? У второго — корни сильнее, глубже. И вся его сила в корнях, которые под землей спрятаны.

<...>

Чокморов как раз из таких. Редкой породы человек!

Я — режиссер и потому меньше всего собираюсь соревноваться с критиками в детальном анализе всех ролей, сыгранных Суйменкулом Чокморовым, тем более что о его актерских работах написано дай бог сколько статей. И неплохих. Мне же больше всего хочется рассказать о личности этого актера, о его характере и судьбе, о том, как он работает. <...> О Чокморове иначе нельзя. Тут все упирается в его личность, редкий и совершенно неповторимый человеческий характер. И если не сказать об этом, то многое в его творчестве и актерской судьбе просто и не поймешь. Вот об этом я и попробую рассказать. Может быть, несколько сбивчиво, не по порядку — как память моя подскажет.

<...> Чокморов снимался в трех моих картинах, причем в «Лютом» и «Красном яблоке» он играл главные роли. Сейчас я опять встречаюсь с ним на съемочной площадке ежедневно: он играет в новом моем фильме главную роль. За все время нашей совместной работы я, кажется, досконально изучил его возможности, плюсы и минусы его актерской техники, ее неповторимые особенности. Более того, мы стали самыми близкими друзьями, и меня не покидает ощущение, что я знаю о Суйменкуле чуть ли не больше, чем о себе самом. Но, как ни странно, именно это обстоятельство и сковывает меня. Между нами нет необходимой дистанции. Мы слишком близки и настолько связаны, соединены друг с другом, что трудно отделить его работу от моей, трудно и невозможно как-то оторвать, отодвинуть его от себя и, поставив на необходимое для рассмотрения расстояние, рассказать, каков он.

И все-таки попробую.

В фильме «Лютый» у нас снимался целый зоопарк: лошади, верблюды, лисицы, беркуты, собаки, овцы — всякой твари по паре. И почти целый десяток волков. Самых разных возрастов: были и совсем маленькие, и немного постарше, и взрослые. Так вот самым страшным и опасным из них был один волк, который «играл» Лютого в том самом возрасте, когда тот становится матерым хищником. Кое-кого в съемочной группе он еще терпел, иногда даже подпускал к себе. А вот Чокморова не переносил совершенно, ненавидел, как самого лютого своего врага. Издалека Суйменкула увидит — и весь ощерится, шерсть дыбом.

А невзлюбил этот бандит Чокморова не без оснований. Дело в том, что одним из первых нам пришлось снимать эпизод, в котором герою Чокморова — нищему пастуху Ахангулу — предстояла драка с этим самым волком. И в той схватке Чокморов, по сценарию, должен был непременно победить, а именно — взять матерого хищника буквально голыми руками и связать веревкой.

Долго боялись мы эту сцену снимать, откладывали, не зная, как к ней подступиться. Шутка ли: с голыми руками против волка, да еще такого зловредного. Ломали-ломали голову, как нам выкрутиться, но ничего путного придумать так и не смогли. И тут все решил сам Чокморов. Говорит: «Не беспокойтесь и не ломайте голову зря — я сделаю все, как надо. В лучшем виде!»

И вот в довольно тесном загончике для скота остались они с глазу на глаз. Чокморов, с голыми руками, невооруженный, без ножа даже, бросился на волка. И тут началось! Побоище настоящее! Волк рассвирепел страшно, чего только ни делал, чтобы схватить своего врага за горло, но Суйменкул уверенно и хладнокровно — будто он всю жизнь только этим и занимался! — зажал волка в угол и связал его.

И вот с той поры побежденный волк смертельно возненавидел Суйменкула и все норовил отомстить ему. Поэтому каждую последующую сцену играть Суйменкулу было все тяжелее и опаснее. Надо играть свободно и раскованно, слова какие-то говорить — роль психологически сложная, — а тут в любую секунду волк в горло может вцепиться. Но Суйменкул не дрогнул, ни разу даже не пожаловался и мужественно довел эту мучительную и опасную работу до конца.

И в «Лютом», а еще раньше в фильме «Поклонись огню», где Чокморов играл роль кузнеца Утура, съемочные наши дела складывались так, что волей-неволей нам часто приходилось идти на очень серьезный риск. И тут Суйменкула приходилось не столько подталкивать, сколько сдерживать, оберегать и даже отговаривать от наиболее рискованных вещей. Он всегда был готов первым ринуться в самое пекло, взвалить всю тяжесть, весь риск на себя. И это не были тупая, нерассуждающая храбрость, безответственное лихачество. Просто Суйменкул видел и понимал безвыходность нашего положения, понимал, что без риска не обойтись, и, как всякий истинно мужественный человек, все брал на себя.

И вот что поразительно: даже о самых опасных съемках — сколько их было у Чокморова! — он не особенно любит потом распространяться. А уж если и возьмется рассказывать, то меньше всего вспоминает о том, как ему было трудно. О наиболее драматичных историях из своей актерской жизни он всегда рассказывает с юмором, как о чем-то веселом, комическом или просто несуразном.

И не от него, а от других я узнал такую, скажем, историю: в фильме «Выстрел на перевале Караш» есть сцена, в которой герой Чокморова Бахтыгул, перебираясь через бурную горную речку, теряет коня, а сам просто чудом спасается. Эту сцену снимали в очень опасном месте, не всякий опытный пловец отважился бы окунуться в те бурные водовороты. Тем более что стояла уже поздняя осень и вода в реке, и летом-то холодная, стала совершенно ледяной. Чокморов взялся сыграть эту рискованную сцену без малейших колебаний. Правда, он потом все-таки сильно заболел: пролежал два месяца в больнице с воспалением легких. Но не об этом сейчас речь. Уже только после того как фильм был окончен, все узнали, что Чокморов не умел плавать. Совершенно не умел! Этого никто даже представить себе не мог! Все знали, что он великолепный спортсмен. И это действительно так: здорово бегает, прыгает, здорово боксирует, отлично играет в волейбол, может выделывать на коне самые немыслимые кульбиты. Но вот плавать так и не научился: вырос в тех местах, где не было воды. А в группе никому даже в голову не пришло спросить его, умеет ли он плавать.

Но Суйменкул никому в этом тогда не признался. Он бросился в ледяную воду и сыграл всю эту вдвойне для него сложную сцену просто блестяще...

К чему я рассказываю эти «кошмарные», как, наверное, подумает иной читатель, истории? А вот к чему.

Большинство ролей, сыгранных Суйменкулом Чокморовым, — роли откровенно героического плана. Причем героическое начало проявляется в них в ситуациях самых крайних, сверхдраматичных, почти невероятных.

В фильме «Чрезвычайный комиссар», например, герой Чокморова — комиссар Ходжаев — должен выступить на митинге перед враждебно настроенной многотысячной толпой. Ходжаева предупреждают заранее: из толпы в него будут стрелять и живым ему не уйти. Но даже зная это, комиссар без малейших колебаний выходит на трибуну...

В «Джамиле» Чокморов играл Данияра — солдата-фронтовика, вернувшегося в родную деревню после тяжелого ранения. Роль — лирическая, фильм — о любви, но и там у Чокморова есть жестокая сцена. Данияр, уязвленный грубыми насмешками над его физической слабостью, взваливает на плечи такой тяжеленный мешок с пшеницей, что и самому здоровому бугаю не утащить, не то что тяжело раненному, недавно выписавшемуся из госпиталя солдату. Но, преодолевая адскую боль, слабость, герой Чокморова по шаткому, узкому деревянному настилу несет этот неподъемный мешок...

В «Седьмой пуле» басмачи обманули и переманили на свою сторону отряд красноармейцев. [ред. — по аннотациям к фильму, Максумов командует отрядом милиции, а не красноармейцами] И тогда командир этого отряда Максумов предпринимает отчаянную попытку вернуть отряд: он отправляется в логово врага и добровольно сдается в плен. Максумов идет на смертельный риск: басмачи могут его убить еще до того, как он увидит своих бойцов и успеет сказать им слова настоящей правды. Но, понимая это, презрев смертельную опасность, Максумов идет к басмачам...

Такие «предельные» сюжеты требуют от актера особой достоверности. На одном голом профессионализме — пусть самом высоком — актеру тут далеко не уехать. Нельзя быть львом, имея душу зайчонка. Экран беспощаден, он сразу обнаружит фальшь — несоответствие личности героя и личности исполнителя. И вся эта героическая патетика «предельного» сюжета превратится в жалкий фарс. И если Чокморов так поразительно точен, так убедителен и правдив в ролях героического плана, то прежде всего потому, что и в самой жизни он человек редкого мужества и поразительной смелости.

Есть у нас такое старинное слово — джигит. <...> А наши деды и прадеды джигитом называли не всякого — кто только умел ловко скакать на коне. Джигитами называли лишь самых смелых из смелых, самых мужественных. Тех, кто не на празднике жизни, а в жестоких схватках с врагом, в суровых испытаниях мог доказать свою силу и храбрость. Чокморов — джигит. Настоящий джигит! В самом древнем, высоком и прекрасном значении этого слова...

Есть большие и вроде бы очень авторитетные для тебя люди, рядом с которыми лишь больнее и острее чувствуешь свои недостатки. Может быть, потому, что эти люди так уж «авторитетно» себя ведут. С Суйменкулом иначе. Он свободный, гордый, независимый, но и ты себя рядом с ним чувствуешь свободно, раскованно. Он вообще не любит показывать и демонстрировать свои достоинства, а уж тем более за счет того, чтобы принизить достоинства других.

Суйменкул не жаден на деньги. Не завистлив. И радость и беду он встречает так, как полагается джигиту. Он очень добр, скромен. И я мог бы перечислять его достоинства до бесконечности, но чувствую, что у некоторых читателей так и просится вопрос: ну, достоинства достоинствами, а вот как обстоит дело с недостатками? Неужто нет у него никаких слабостей?

Нет! И поверьте, у меня было достаточно времени и возможностей, чтобы убедиться в этом.

Это человек редкой и полной гармонии. Не побоюсь сказать — идеальный человек. В нем собралось все лучшее, что есть в моем родном киргизском народе. И очень бы хотелось, чтобы таких людей было больше на нашей земле.

Суйменкул по-настоящему жаден на работу. Он — труженик. Другого человека, более упорного и неистового в работе, чем он, я просто и не знаю.

<...>

Когда Чокморов первый раз попал в Лондон, времени свободного у него, как и у всех членов делегации, было в обрез. И на что же он, спрашивается, это время потратил?

Он работал. Рисовал беспрерывно. Несколько часов «угробил» только на то, чтобы написать знаменитый Тауэр... Каким же надо быть фанатиком своего дела, чтобы отказаться от всех соблазнов и засесть за работу!

И так — всегда. Он в последние годы стал чаще бывать за границей. При возвращении таможенники не без подозрения косятся на его багаж: уж больно великоват. А там не модные заграничные тряпки, не сувениры, а целые груды картин и этюдов. И вот недавно во Фрунзе состоялась большущая выставка его «сверхплановых» работ, написанных во время зарубежных поездок.

<...> Чокморов — не из железа, и он тоже выматывается. Но утром, когда вся группа еще вовсю дрыхнет, он давным-давно на ногах. Этюдник за спину — и в горы. Мы еще глаза продираем, а он уже успел наработаться вволю — возвращается с целой охапкой только что написанных этюдов. Веселый, счастливый...

Наверное, в живописи Чокморова есть пока и слабые места. Своей вершины он тут еще не достиг. Но даже я — не критик, не специалист по изобразительному искусству — отчетливо вижу большой прогресс за последние годы. Его живописные вещи становятся все богаче, разнообразнее. Да и не может быть иначе: ведь он работает как черт! Отец у Суйменкула деревенским кузнецом был. И тоже, говорят, за десятерых всегда работал. И мастер был на все руки. Все мог сделать: и сложнейшую деталь к колхозному трактору в своей кузнице выковать, и комуз из урюкового дерева звучный выточить, а уж если брался отделать седло или уздечку для конской сбруи, то его работу можно было прямо в музей нести — глаз не оторвешь. Охотник был великолепный. И до самой старости не было Чокмору Ормокоеву равных в конных скачках. Все он умел. Видно, и Суйменкул в отца пошел.

А еще он — очень веселый человек. С ним не соскучишься!

...Поздно вечером после съемок возвращаюсь на базу, где наша группа остановилась. Возвращаюсь усталый, голодный, как зверь злой. День сегодня — сплошные неудачи: сняли очень мало, хотя старались вовсю. А под конец дня — ЧП.

Снимали сцену охоты беркута за лисицей. Вся группа разместилась на самой вершине горы, на узком таком пятачке. Внизу, в долине, дрессировщик по команде выпускал из клетки лису, а на вершине соседней с нами горы стоял охотник с беркутом. Как только лиса выбегала из клетки, он снимал с головы беркута колпачок и выпускал его.

В первом дубле беркут лису в упор не заметил. Во втором заметил, но она, плутовка, в последнюю секунду от него увернулась и удрала. А в третьем произошла настоящая катастрофа...

Беркут взмыл в небо и вдруг вместо того, чтобы ринуться за лисой, камнем спикировал на нас. Случилось это так неожиданно, что все с перепугу бросились врассыпную. Беркут, правда, никого не тронул. Но беда все же случилась: в суматохе кто-то нечаянно свалил камеру, и она вышла из строя.

Потом, когда стали во всем разбираться, нашли и главную виновницу происшествия. Одна из моих ассистенток подзамерзла — дул холодный ветер — и накинула на плечи красную кофту. Она не знала, что беркут так агрессивно среагирует на красный цвет, но от этого нам нисколько было не легче. Камера повреждена, а запасная тоже оказалась «травмированной» — днем раньше.

«Как будем завтра снимать? Чем?» — с этой неотвязной мыслью и подхожу к базе. Наши все давным-давно досматривают десятый сон. Только в одном окошке еще горит свет и оттуда визг, хохот, кто-то уже почти рыдает, давясь от смеха.

Мне не нужно даже заглядывать в эту комнату, чтобы узнать, кто это там так здорово народ веселит. Ясное дело — Суйменкул. Больше вроде и некому.

Уже по характеру смеха отчетливо представляю себе всю картину: в центре недремлющей компании восседает Суйменкул и потешает своих зрителей тем, что показывает в пантомиме всех членов нашей группы по очереди. Это его любимое занятие. Хоть хлебом не корми, только дай показать, кто как ходит, говорит, работает. А иногда целые сцены закатывает. Делает он это мастерски, точно схватывая жесты, мимику, походку изображаемого. А главное очень смешно. До слез может рассмешить.

Есть шутки, от которых делается не по себе. А вот чокморовские показы — этакие пантомимические шаржи, пародии — хоть и с перцем, с подковыркой, но совсем необидные. Он очень мягкий, добрый по натуре человек. И его доброта и в юморе проявляется — всегда очень мягком, неагрессивном.

Ну вот, опять, черти, загоготали! Значит, окончился показ очередной пародии. Сейчас другая пойдет. Может, тоже посмотреть? Усталость как рукой сняло, вбегаю в комнату в самый подходящий момент — показ только-только начался.

Пытаюсь понять, что сейчас Суйменкул изображает. Ба! Да это же сегодняшняя история — ЧП с беркутом. Точно! Вот беркут взмахнул крыльями, полетел, высоту набрал. А это незадачливая ассистентка изящно набрасывает на плечики свою чертову кофту. Вот лисица побежала. А вот и я! Смотрю на беркута, глаза вдруг расширяются, челюсть отваливается и... покатился с горы кубарем.

Ну, Суйменкул!..

И как это он успел заметить, что я так кувыркался, ведь и сам, кажется, не хуже других драпал.

В комнате все давятся, почти рыдают от смеха. И я смеюсь вместе со всеми, мне уже и не жалко разбитой камеры. На душе делается легко — как камень свалился. Спасибо, Суйменкул!

Оказывается, своими ироническими пантомимами Чокморов славился еще задолго до того, как стал актером. Любил показывать своих родных и односельчан, когда еще жил в деревне Чонташ. Кто знает, может быть, с этого пристрастия к вечному передразниванию и началось его актерство. Во всяком случае, эта многолетняя привычка сослужила ему как актеру (и как художнику тоже) очень хорошую службу. Она помогла воспитать наблюдательность и очень цепкую память — ведь не так просто схватить, а потом еще и выразительно показать сущность какого-то события, человека через одну-две чисто внешние детали.

Поглядеть со стороны, Суйменкул — баловень судьбы. И природа его не обидела — дала такую колоритную внешность, характер замечательный, талант. Да и в жизни как будто все слишком счастливо и гладко: получил отличное образование, стал художником, случай привел в кино, а там уж совсем все как по маслу пошло-поехало — интересные роли, успех, награды, статьи в газетах и журналах, популярность.

Все — не так!

Судьба не только не баловала его, но била — била очень жестоко и не раз подвергала его таким испытаниям, какие немногие могут выдержать.

Еще в детстве, когда он учился, кажется, только в третьем классе, его свалила очень тяжелая болезнь: что-то с суставами случилось. Не мог даже ходить — лишь ползал кое-как. Пришлось бросить школу. Время было трудное, голодное. Да и жил он в деревне, где медицина известно какая. В общем, помощи особой ждать было неоткуда. И перспектива была только одна: оставаться ему жалким калекой на всю жизнь...

Но Суйменкул не сдался. Как только стало ему чуть-чуть полегче, он начал бороться с болезнью. Старался все время двигаться, преодолевая жуткую боль. Постепенно снова научился ходить. Не давая себе пощады, отдыха, занимался специальными упражнениями. Пропустил в школе два года, но в конце концов победил болезнь — стал даже бегать, стал великолепным спортсменом.

Это была первая победа в его жизни. И, наверное, самая решающая. Преодолевая боль, отчаяние, он воспитал в себе самое главное — мужество и неукротимую волю. Заметьте: все это произошло не со взрослым, видавшим виды человеком, которому как-никак легче переносить удары судьбы хотя бы потому, что он их уже получал с той или иной стороны и психологически к ним хоть как-то готов. Это произошло с мальчиком, с ребенком.

Болезнь, страдания, видимо, разбудили в нем и художника. Сам Суйменкул рассказывает, что страстью к рисованию он «заболел», когда не мог ходить в школу и лежал распластанным на постели. Болезнь бередила душу, подстегивала фантазию, и он рисовал. И вскоре так увлекся этим, что начал мечтать только об одном — вырасти и стать художником.

И он им в конце концов стал. Железная воля, упорство в достижении поставленной цели и тут сделали свое дело — Суйменкул поступил в училище во Фрунзе, а потом в Ленинградскую Академию художеств.

Вся жизнь Суйменкула — сплошное преодоление каких-то барьеров и препятствий. И это обстоятельство сложило характер настолько волевой, что преодоление барьеров — и в себе самом и вне себя — порой, как мне кажется, даже доставляет ему удовольствие. Он не уклоняется от борьбы, она для него — желанная стихия.

Это видно даже по быту, по мелочам.

Он, например, совершенно не умел говорить перед аудиторией: робел, тушевался. И настолько стеснялся этой своей слабости, что, обозлившись на себя, решился поднатореть в ораторском искусстве. И еще как поднаторел! Он — я уже говорил — не умел плавать. Теперь плавает, как дельфин.

И так — во всем.

Вот парадокс: он очень трудно входит в роль, буксует подолгу, когда находит в ее материале нечто созвучное или близкое тому, что он уже играл раньше. И как ни странно, работа у него продвигается лучше именно тогда, когда он сталкивается с новым, неожиданным для себя материалом. Такова уж его натура. Он любит борьбу, преодоление, и, когда драматургический материал ставит его в сложные, тупиковые ситуации, он входит в азарт и работает куда интереснее.

И опять его характер! Любит начинать работу не с легких, проходных сцен, а сразу — быка за рога — с какой-нибудь центральной и самой трудной, стараясь именно в ней отыскать ключ ко всей роли.

Океев Т. Восхождение // Кинопанорама. — 1977. — Вып. 2. — С. 167–178.