Классным руководителем Пахмутовой и её соучеников был один из старейших и опытнейших московских учителей литературы и русского языка — Дмитрий Иванович Сухопрудский. Он пользовался особенной любовью в школе. В коридорах, в вестибюле, в классах можно было часто видеть высокого, худого человека, опиравшегося на тяжёлую палку с массивным набалдашником, сильно прихрамывавшего и тем не менее очень подвижного. Несмотря на серебряно-седую шевелюру и глубокие морщины, никому из учеников не приходило в голову считать Дмитрия Ивановича стариком. Молодо горели его умные и приветливые серо-голубые глаза — ох, как в них трудно было глядеть тем, кто говорил неправду! С ним делились заветными мечтами, его просили разбирать возникавшие неурядицы и споры. Кто из его учеников не помнит вечерние часы, когда Дмитрий Иванович, забыв о времени, оставлял после уроков желающих послушать стихи и, опершись подбородком на руки, сжимающие знаменитую палку с набалдашником, читал наизусть, по многу часов подряд — Пушкина, Блока, Маяковского…
…За два года Аля Пахмутова полностью вернула выданный ей при поступлении в школу «аванс доверия». В 1945 году на экраны вышел документальный фильм «Юные музыканты». Режиссер Вера Строева без лишних умилений перед «вундеркиндами» запечатлела в этой скромной ленте главное — упорный труд одаренных ребят и ту заботу, которой окружило их Советское государство. Для съёмки в фильме были отобраны лучшие ученики. В их число попала Александра Пахмутова. Это и была самая первая встреча композитора со своими слушателями. Невысокая девочка с косичками (широкоскулое лицо, большой выпуклый лоб) деловито уселась за рояль и, нахмурясь, сыграла среднюю часть своей Сонатины для фортепиано. Сыграла как положено профессиональной пианистке. Числилась-то она по классу фортепиано, и в аттестате зрелости, выданном Александре Пахмутовой весною 1948 года, именно игра на рояле была названа «специальностью». Результат усердия девушки (и, конечно, большого труда её педагога И.В.Васильевой) был расценен выпускной комиссией на «отлично».
Осенью того же года Пахмутова становится студенткой композиторского отделения Московской консерватории. Она продолжает заниматься в классе композиции у замечательного педагога, одного из крупнейших мастеров советской музыки профессора Виссариона Яковлевича Шебалина. Суховатый в официальной обстановке, Виссарион Яковлевич становился совершенно иным в Центральной музыкальной школе, в часы общения со своей «мелюзгой». Шутки, остроты, смех часто прерывали уроки. В живой творческой беседе ребята легко впитывали начальные навыки сочинения, незаметно переходя от простого к более сложному. Шебалин поощрял в них умение разбираться в работах друг друга, способность критически оценивать чужое и особенно — своё сочинение. Он воспитывал в них со школьной скамьи привычку образно мыслить, чётко выражать своё мнение. «Знаешь, как ты это написал? — спросил он как-то одного из своих студентов. — Вот, вот, как», — и быстро пошёл по классу мелкими косолапыми шажками, аккуратно наступая себе то правой ступней на левую, то левой — на правую… Шебалину нравилось наблюдать, какими разными они обещают быть и в дальнейшем: не по возрасту чинный и чопорный Дима Благой, неугомонный болтун, вечно выдумывающий что-то несусветное Коля Каретников, Рома Леденёв, пристально вглядывающийся во все широко расставленными тёмными глазами, весёлая звонкоголосая Аля Пахмутова, всегда готовая чему-то обрадоваться.
Сочинения, написанные Пахмутовой в годы учения (окончив в 1953 году консерваторский курс, она ещё три года занималась у своего профессора в аспирантуре), доказывают, что её природные данные получили целенаправленное развитие, были взращены, взлелеяны бережной и любящей рукой. Виссарион Яковлевич не препятствовал своей студентке, когда она почувствовала тяготение к песенному жанру, он и в этом обнаружил себя педагогом чутким и осторожным, ибо самые первые пробы Пахмутовой в этой сфере творчества не говорили о наличии у неё данных именно песенного автора. Так, «Путевая пионерская» на слова Н. Найденовой (см. сб. «Пионерские лагерные песни». Сост. Н.Шипицына. М., Музгиз, 1950) была сочинением мало оригинальным; в ней чувствовались отголоски многих и многих примелькавшихся пионерских песен-«бодрячков».
Но всего три года спустя нашлась очень сильно увлёкшая молодого композитора тема. Прогрессивный мир тяжело переживал трагическую гибель греческого коммуниста Никоса Белоянниса, и когда, под впечатлением от опубликованной в «Известиях» последней фотографии героя с белым цветком в руке, Л. Генина написала стихи, Пахмутова сочинила «Балладу о белой гвоздике» (некоторые слова в этой песне были позже заменены на другие, написанные Т. Сикорской). В этом сочинении чувствовались уже и размах, и стремление к продуманной стройности, чёткости песенной формы.
Следующей значительной песней стала у Пахмутовой «Походная кавалерийская» на слова поэтессы Юлии Друниной. Эта песня открывает собой вереницу героических образов, поднимает в творчестве композитора целый пласт песен, посвящённых защитникам Родины. Созревающий профессионализм и творческая индивидуальность видны были в консерваторских сочинениях Пахмутовой. Ясная по очертаниям форма, тщательная отделанность фактуры, прозрачность гармонических красок, чистота и напевность простой, до мелочей продуманной мелодической линии — всегда естественно льющейся, привольно дышащей — всему этому Пахмутова научилась в студенческую пору. Она учится на самых лучших образцах — народном творчестве: пишет обработки для голоса с фортепиано русских народных песен («Не заря ты, зорюшка», «На Иванушке чапан»), Четыре миниатюры на народные темы для струнного квартета. Принципы русского песенного фольклора в большой мере влияют и на замысел четырехчастной симфонической Русской сюиты (1952; позже издана и записана на грампластинку). (Были в студенческие годы у Пахмутовой и сочинения менее удачные. Так, скажем, не вышла за рамки ученической работы кантата «Василий Тёркин» (осталась неизданной). В ней, впрочем, с достаточной ясностью выявились характерные черты автора — склонность к распевно-лирической мелодике и острое чувство юмора, нашедшее своё выражение в напористых, активных ритмах.)
Образы Русской сюиты просты, безыскуственны. Толчок к возникновению этого произведения дало не умозрительное изучение русских народных песен по сборникам или книгам, а живые жизненные впечатления: поездка автора в Хопёрский район Сталинградской области. Там многие напевы были записаны прямо от их хранителей. Внимательно прислушивалась Пахмутова и к народной манере исполнения… В дальнейшем это также стало традицией её работы — привычка «заряжаться» эмоционально, черпая творческий материал и замыслы непосредственно из окружающей действительности, из поездок по стране.
Незатейлива, бесхитростна и драматургия Русской сюиты. Автор будто переходит от одной близкой его сердцу картины к другой: русская природа, танец, девичье вечернее мечтание… В произведении этом слышатся и творчески преломленные интонации русских песен-хороводов, и отголоски «страданий», которыми изобилует репертуар народных певиц. Непосредственных цитат в сочинении две — мелодия каргопольской частушки легла в основу второй части; в середине третьей проходит напев, записанный в Архангельской области. В первой части сюиты солнечный образ пляски и общего веселья словно вправлен в рамку строгих аккордов вступления и заключения, оттеняющих бойкий перепляс. Озорная, как бы зазывающая тема заставляет представить себе жаркий праздничный день, сверкающий летними ослепительными красками, огневую пляску. Широко развёртывается пленительная мелодия (та же мелодия была использована композитором в кантате «Василий Тёркин» и Концерте для трубы с оркестром), близкая по духу народной русской лирической песне «Час да по часу», нет-нет промелькнет строгая попевка вступления. И снова властвуют танец, безудержная пляска…
«Хоровод», вторая часть сюиты, поначалу — музыка простая и наивная, полная не высказанных до конца чувств и лишь намеками обозначаемой девичьей, вернее даже девчоночьей, грации. Коротенькая несложная попевка, словно девчушка в ситцевом сарафанчике, в движениях которой царит ещё совсем детская угловатость, — вот основной образ части. Ему сродни вторая мелодия, наделенная смесью шаловливости с застенчивостью — тем самым ароматом, которым веет от народных девичьих припевок-страданий. Развивая эти мелодии, автор обращается к тому же приёму, что и в «Кавалерийской походной»: от тихого звучания путем нагнетания звучности — к оглушительному фортиссимо, а затем к постепенно осуществляемому стиханию звучности. Оркестр в конце звучит будто одинокие и чистые девичьи голоса, раздающиеся издалека…
Нетороплива тема, которую «выговаривает» кларнет в третьей части Русской сюиты («Песня»). Он, возможно, повествует о тихом летнем вечере, о печали, легкой и недолгой. Временами вспоминается что-то нежно-шутливое, и снова звучит первая, напевная тема. Творческую фантазию автора здесь, несомненно, питали образы музыки Римского-Корсакова. Но слышатся в этом разделе сочинения также интонации современных композитору народных напевов (прежде всего — чудесной народной песни «Под окном черемуха колышется»).
В финале сюиты музыка напоена неистощимой жизнерадостностью, в ней чувствуется неуёмная тяга к жизни свету, радости. Бурная, стремительная главная тема сменяется грузными притопываниями в басах, остроумными «выходками» отдельных инструментов оркестра — то долго тянущих одну ноту, то рассыпающихся короткими звонкими трелями, то словно выкрикивающих, как в пляске, задорные восклицания. Интересно развит один из музыкальных образов: вначале шутливый, он становится потом проникновенно лирическим, близким грустной песне. Финал обнаруживает плодотворные влияния творчества русских композиторов-классиков, и, в частности, Глазунова, особенно любившего передавать в своей музыке стихию народного перепляса, танца, воплощавшегося композитором в образах мощных, как жизненные соки земли, как корни растущих на ней дубов. (Много лет спустя, выступая по радио, Александра Пахмутова назвала себя «творческой внучкой Римского-Корсакова». С не меньшим основанием можно было бы установить родственную связь её сочинений с традициями искусства Глазунова, а также Калинникова, Лядова и ряда советских композиторов — в первую очередь Шебалина и Кабалевского.)
Начиная с 1953 года Русская сюита исполнялась с успехом в Москве, Ленинграде, Баку, Кисловодске, а затем и за рубежом — например, в Германской Демократической Республике, куда Пахмутова выезжала осенью 1957 года с авторскими концертами. Немецкая печать высоко оценила как это, так и другие сочинения композитора. Критик журнала «Музик унд гезельшафт» Карл Фриц Бернхардт отмечал достоинства Концерта для трубы с оркестром, мелодика которого показалась ему особенно оригинальной и содержательной.
Звонкую, прорезывающую весь оркестр звучность трубы, равно как и возможность извлекать на этом инструменте мелодии широкого, протяжённого дыхания часто использовали русские композиторы. Однако труба как инструмент концертирующий и по сей день применяется редко. Концерт для трубы с оркестром Пахмутовой был новой удачей молодого автора. Многие страницы этого сочинения отмечены экспрессивным, драматически насыщенным развитием. Оно отличается стройностью, завершенностью формы, основанной на развёртывании как бы в разных образных ракурсах одной, многократно варьируемой темы. Лирически раздумчивые настроения широко экспонированы в среднем разделе, вызывающем ассоциации с картинами тихой летней ночи. Это сочинение включают ныне в свой репертуар многие музыканты, в том числе замечательные советские трубачи Г.Орвид, И.Павлов, С.Попов.
На протяжении нескольких последующих лет Пахмутова активно, интересно выступила в различных жанрах музыкального творчества. Она написала симфонические увертюры «Юность» и «Тюрингия» (это произведение возникло в результате поездки по городам Германской Демократической Республики), сочинила музыку к радиоспектаклям «Противная сторона», «У самого синего моря», «Не проходите мимо», «Педагогическая поэма», к кинофильму «Семья Ульяновых», с успехом шедшему в Советском Союзе и братских социалистических странах, к документальному кинофильму «Экран жизни» (совместно со своим однокурсником Андреем Эшпаем, тогда тоже только начинавшим самостоятельный творческий путь, а ныне ставшим одним из известных композиторов Советского Союза).
В эти годы появились у Пахмутовой песни, первоначально входившие в радиопостановки или передачи, а затем обретшие «независимость»: «Письмо пограничника», «Песня о друге», «На маленькой станции». Детская песня «Лодочка моторная», написанная в 1956 году, положила начало творческому содружеству композитора с поэтами С.Гребенниковым и Н.Добронравовым. Несколько позже возникли песни «Я тебя люблю», «Хорошо, когда снежинки падают», «Снегурочка» (1957), «Надо мечтать!» (1958)… Последние четыре произведения знаменовали наступление поры зрелости в творчестве композитора.
В 1957 году была завершена кантата для детского хора с оркестром «Ленин в сердце у нас», где Пахмутова обнаружила себя в достаточной степени сложившимся «детским» композитором. Как героико-гражданские, так и лирико-бытовые образы она воплощала, пользуясь кругом выразительных средств, доступных восприятию детской, юношеской аудиторией.
В 1958 году на экраны страны вышла кинокартина «По ту сторону». Пахмутова написала к ней несколько симфонических фрагментов и пять песен на стихи Льва Ошанина. Одной из них суждено было стать наравне с лучшими достижениями советской песни. То была «Песня о тревожной молодости».
«…Я заметил, что первая песня, первая встреча двух до этого вместе не работавших авторов чаще всего оказывается удачной, и самой удачной у этих авторов — если они и после работают вместе. Чем это объяснить? Вероятно, тем, что, впервые слагая песню вместе, поэт и композитор как бы отдают друг другу весь опыт предыдущих лет, и произведение получается значительным, весомым. Две индивидуальности сталкиваются впервые — непременно будет яркая вспышка».
Так писал Е.Долматовский в книге «50 твоих песен» о совместной удаче композитора Пахмутовой и поэта Ошанина. Сколько сил и времени было потрачено на эту работу, можно понять, взглянув на авторский список сочинений за 1958 год. В нём числятся всего четыре рукописи: упомянутая выше «Тюрингия», песня «Надо мечтать!», музыка к радиопостановке «Педагогическая поэма» и музыкальное оформление художественного фильма «По ту сторону».
Три отличные песни принес 1960 год. «Машинист», «Геологи», «Коммунист» пролагали как бы новые тропы в направлениях песенных поисков не только самой Пахмутовой, но многих её коллег. Композитор пишет также «Марш девушек, уезжающих на целину», «Марш молодых строителей», песню «Молодеет вся планета». Теперь уже четко обозначается круг тем, увлекающих автора. Правда, в их воплощениях ощутимы порой ещё слишком явные влияния: в названных только что песнях, например, слышатся отголоски интонаций и ритмов Дунаевского. В первых же трёх песнях налицо яркая самобытность и чувствуется уже рука мастера.
1961-1962 годы вызвали к жизни новый поток ставших повсюду известными сочинений Пахмутовой. Это была прежде всего музыка к «Девчатам», фильму режиссера Ю.Чулюкина, где играли отличные актёры Н.Румянцева, Н.Рыбников, Н.Меньшикова, Л.Овчинникова и другие. Лукавой улыбкой, нежными девичьими чувствами напоена вся музыкальная ткань этой киноленты. Песни «Хорошие девчата» и особенно «Старый клён» (слова М.Матусовского) сделались после выхода картины на экраны широко популярными: их, как и «Песню о тревожной молодости», начала петь молодёжь в туристских походах, в дни фестивалей и уличных шествий…
Мощный «толчок» дала творчеству Пахмутовой поездка вместе с соавторами-поэтами и исполнителями И.Кобзоном и В.Кохно по городам и новостройкам Сибири. Перипетии и встречи этого путешествия по суше, воде и воздуху, думается будут вновь и вновь будоражить творческое воображение композитора и поэтов. С.Гребенников и Н.Добронравов откликнулись на эту поездку интересной книгой «В Сибирь, за песнями!» (вышла в 1964 году в издательстве «Молодая гвардия»). В основе их замысла — цепь очерков и путевых зарисовок, рождённых соприкосновением с сегодняшней жизнью богатого и прекрасного края. Иркутск, Ангарск, Братск, Усолье, Улан-Удэ… Всюду совершают трудовые подвиги и живут обыкновенной человеческой жизнью — любят, сдруживаются или, наоборот, не сходятся характерами и расстаются, несут тяжкие потери или радуются большому счастью разные, но в чём-то очень схожие, очень близкие друг другу люди. Люди эти в большинстве своём очень молоды и поэтому с особой горячностью стремятся уяснить себе задачи жизни, загадки мироздания. Певцами их интересов, подлинными их трубадурами становятся Александра Пахмутова и работающие с ней поэты.
Творческий итог поездки — цикл «Таёжные звёзды» (1962-1963). В тринадцати песнях этого цикла развёрнута широкая панорама чувств, мыслей, умонастроений и мечтаний молодёжи, строящей новые города и электростанции, молодёжи, завоёвывающей Завтра своей страны на самом переднем краю… Цикл задуман для исполнения профессионалами. Но многие его песни — «Звёзды над тайгой», «Главное, ребята, сердцем не стареть!», «Письмо на Усть-Илим», «ЛЭП-500», «Девчонки танцуют на палубе» — часто распеваются в любительской среде, несмотря на достаточную сложность музыки и поэтического текста.
В 1963 году сочинена песня «Если отец — герой», которая стала известной в исполнении певицы Майи Кристалинской. 1965-1966 годы — пора работы над циклом песен «Обнимая небо». В нём особую ценность представляет новая по жанру, близкая романсу песня «Нежность». Но и другие («Обнимая небо», «Мы учим летать самолёты», «На взлёт!») также интересны — прежде всего яркой современностью воплощённого в них характера. Этот цикл нашёл блестящего интерпретатора в лице народного артиста Союза ССР Юрия Гуляева. Написаны в эти годы и песни, посвящённые советским морякам: «В море идут катера», «Усталая подлодка», «Верю тебе, капитан!», «Море стало строже». Эти сочинения навеяны встречами Пахмутовой и её поэтов с замечательными людьми Северного флота, куда по приглашению командования все трое ездили в 1965 году в творческую командировку. Была и командировка в Крым, в юношеские лагеря «Артек» и «Орлёнок». Повсюду — встречи с жадной до дел и знаний, пытливой молодёжью. В «Орлёнке», где сложились свои традиции и ритуалы, где свой особенный оттенок приобретают мечтания и планы на будущее, авторы пишут песни «Орлята учатся летать» и «Звездопад».
<...>
Вряд ли найдётся сейчас в нашей стране человек, который, прочитав эти строки, написанные поэтом Львом Ошаниным, тотчас же не вспомнит и мелодию, на которую они поются. «Песня о тревожной молодости», созданная Александрой Пахмутовой в 1958 году, впервые прозвучала, как известно, с киноэкрана в фильме «По ту сторону». Картина посвящалась комсомольцам двадцатых годов, их трудной жизни, их борьбе за счастье народа. Фильм этот давно сменили другие картины, но «Песня о тревожной молодости» осталась жить в народе. Её поют на праздничных демонстрациях и в дни проводов молодёжи в армию. Её очень любят слушать — на авторских вечерах Пахмутовой песня неизменно бисируется, её с увлечением подхватывает зал, особенно когда концерт идет в молодёжной аудитории.
В чём секрет воздействия песни на слушателей, в чём заключена её притягательная сила?
Думается, — в масштабности музыкально-поэтического образа. Эта музыка говорит нашему сердцу сразу о многом. Прежде всего она, конечно, воспевает подвиг тех, кому непосредственно посвящена. Стихи Ошанина — простые, даже чуть наивные («и нету других забот»), легко ассоциируются с образами героической советской молодёжи первых послереволюционных лет, знакомыми нам по другим выдающимся творениям советских писателей, художников, кинорежиссёров и киноактёров. Мы думаем о классических образах, созданных Фадеевым и Николаем Островским, вспоминаем «Смерть комиссара» К.Петрова-Водкина и лучшие ленты нашего киноискусства, посвящённые становлению духовного мира людей нового общества.
Мы вспоминаем такие лучшие произведения советского оперного искусства и, в первую очередь, «Семён Котко» Прокофьева и «В бурю» Хренникова. И вместе с тем «Песня о тревожной молодости» написана не только о них — юных героях двадцатых годов. Романтическая окрылённость заключительной строки делает её произведением во многом символическим, своей устремлённостью к новым духовным высотам близкой всем без исключения поколениям людей — но непременно тех людей, что не успокаиваются на достигнутом, живут напряжённой, интересной, нужной другим жизнью. Эта присущая песне романтичность и стирает «грань времен», заставляя воспринимать её как произведение, написанное о нашем Сегодня, посвящённое лучшим из тех, кто сейчас живёт среди нас. Поэтому «Песню о тревожной молодости» мы тоже причисляем к тем сочинениям, что написаны Александрой Пахмутовой о сегодняшнем Комсомоле, о Партии.
Поговорим также о собственно музыкальных характерных приметах «Песни о тревожной молодости». И здесь, как в других сочинениях того же автора, мы имеем дело с детально продуманным композиторским замыслом. Главное творческое завоевание композитора — это мелодия, звучащая в песне с огромной выразительной силой. Размашисто-уверенная и вместе с тем пластичная, гибкая, она вобрала в себя то лучшее, что накоплено творческим опытом русского народно-песенного и советского массового песенного искусства. Автор сумел претворить эти традиции, переплавить большое количество музыкально-образных ассоциаций, которые возникали у него в процессе создания песни, в глубоко индивидуализированный художественный образ, творчески синтезирующий породившие его импульсы.
Чрезвычайно широк тот круг образных ассоциаций, которые возникают у нас (и, конечно, возникали в творческом подсознании автора песни) при слушании, восприятии «Песни о тревожной молодости». Тут и связи с солдатскими, фабричными, студенческими песнями: очень близка, например, песня Пахмутовой популярному у молодёжи 20-х годов напеву городской лирической песни «Там, вдали за рекой». Тут и отзвуки первых советских песен-маршей, с их энергичными ходами на кварту вверх в самом начале («Вперед, заре навстречу» — классический в этом смысле пример). Этот квартовый ход вверх в мелодии ещё в 20-е годы стал осмысливаться в советских массовых песнях как почти символическая деталь, неизбежная, коль скоро требовалось выразить непреклонную устремленность воли, определенные гражданские, патриотические убеждения и эмоции… Тут, в «Песне о тревожной молодости» мы, бесспорно, имеем дело и с творческим преломлением интонационных оборотов, встречавшихся в некоторых других лирических песнях советских композиторов. «Песня о тревожной молодости», скажем, отдельными своими оборотами довольно близка обаятельным сочинениям Н.Богословского (например, его песне «Отчего же ты приснилась мне?», прозвучавшей в кинофильме «Разные судьбы») и В.Соловьева-Седого (сравните начало пахмутовской песни со словами из песни В.Соловьева-Седого: «У солдата — солдатская служба!»).
Простота, строгость, ясность целого отличают и это сочинение Пахмутовой, благодаря которому имя композитора вошло в список лучших мастеров песенного жанра в советской музыке. «Песня о тревожной молодости», написанная как произведение искусства «сиюминутного» (Маяковский), конкретного, сюжетно обусловленного, стала символически-обобщённым художественным выражением непреходящих по своей идейно-образной ценности качеств.
Не случайно, конечно, «Песня о тревожной молодости» далеко перешагнула рубежи нашей страны. В «Неделе» № 17 от 17 — 23 апреля 1972 г. журналист Ю. Филонович, путешествовавший по Японии, рассказывает, как в Токио переводчик и знаток русской культуры и искусства Садо-сан повёл советского коллегу в небольшое кафе, где любят русский язык, хорошие русские песни. Японцы пели «Степь да степь кругом», «Под звездами балканскими», потом свои народные песни. В заключение ведущий импровизированную программу парень предложил спеть всем вместе «Песню с тревожной молодости».
«…Жила бы страна родная, и нету других забот», — поют эти славные ребята, поют весёлый Вакаса и неутомимая аккордеонистка Ватанабэ, поет бармен… Лица посуровели, стали строже, потому что строга и сурова эта песня про снег и ветер, про ночной звёздный полет, про бой и мужество, про тревожную даль, в которую зовет бойца его горячее, смелое сердце…
Пожимая тянущиеся к нам руки, мы пробираемся к лестнице, спускаемся, выходим. А песня не кончается. Переполнив собою «поющее кафе», она вырывается на улицу, провожает нас и ещё долго-долго звучит на
<...>
В отличной маршевой песне «Я — Комсомол!» (она завершает цикл «Таёжные звёзды») мы встречаемся с рядом уже нам знакомых выразительных средств, которые применяет в своём творчестве Пахмутова.
Вот вступление: короткие его «позывные» многое подскажут тем, кто знает песню «Надо мечтать!». Ведь это её «ударные» строчки («есть воля и смелость…») превращены здесь в интонации инструментального лейтмотива-символа. Уже знаком нам по другим маршевым сочинениям Пахмутовой и ритм юношеского шествия с барабанным боем. Приметим и припев в одноимённом мажоре, вносящий просветление колорита (вспомним — это мы тоже слышали в песне «Если отец — герой!»). Достаточно сложна гармоническая основа в песне «Я — Комсомол!». Говоря коротко, все эти средства привлечены для того, чтобы создать, в органическом взаимодействии, образ деятельной и горячей сердцем молодёжи. А «квинтэссенция» содержательного поэтического текста — это афористически звучащая фраза, представляющая собой парафраз известной строки лермонтовского «Паруса», переосмысленной Николаем Островским: «Рождённому бурей лишь в буре покой!».
Поводом для написания песни «Девчонки танцуют на палубе», послужил один вечер на пароходе «Фридрих Энгельс». На борту этого парохода отправилась в таёжный маршрут бригада композиторов, поэтов и певцов. «С верхней палубы, — вспоминала Пахмутова, — доносились звуки баяна. Там танцевали девушки, что с путёвкой комсомола ехали на далёкие новостройки. Мы познакомились. Нам очень поправились эти весёлые, милые девчонки и захотелось рассказать о них в песне». Этот непритязательный вальс — не обычная бытовая зарисовка словом и музыкой. Просты, чисты его гармонии, чуть застенчива мелодия, с типичным для композитора кружением интонаций (на словах: «две девчонки танцуют, танцуют…»), с постепенным развёртыванием мотива — пока в припеве не появится «укрупнённая», типично вальсовая покачивающаяся ритмическая фигура.
И, словно бы чувствуя слишком уж «всерьёз» затеянное развитие образа, композитор чуткой рукой вносит ноту юношеского юмора. Лукавой молодой усмешки. «НАвстречу утренней заре» — этот неожиданный акцент на первом слоге, напоминая о традиции народных русских шуточных напевов, создает явный комический эффект. Насколько это самое «нАвстречу» важно для композитора, доказывает и вступление — именно с него-то, этого весёлого «неверного» акцента, начинается вся песня.
Ещё один юмористический штрих — окончание аккомпанемента при помощи простейших, расходящихся в разные стороны звуков си-минорного трезвучия: словно человек, только начинающий приобщаться к музыке, тронул неуверенно клавиши рояля.
Благодаря всем этим простым, но очень точно найденным приёмам в нашем воображении возникает образ существ совсем юных, ещё вчера, возможно, школьниц — ну просто сестёр, подружек Тоси Кислицыной, героини фильма «Девчата».
А теперь — о совсем ином женском характере, черты которого угадываются за одним из фрагментов цикла «Таёжные звёзды». Речь пойдет о «Письме на Усть-Илим».
«…В глубине залива, на самом острове, у берега виднелись два бревенчатых домика и несколько палаток. Строители назвали свой поселок Постоянным. Они приехали сюда недавно…»
Так, по словам С.Гребенникова и Н.Добронравова, выглядел Усть-Илим летом 1963 года.
В устье реки Илима бригада выступила прямо на барже. А зрители расположились вокруг: на палубе, на берегу, на воде в шлюпках. Пришло на этот концерт большинство жителей — обитатели всех восьми палаток и четырех домиков. Можно было сосчитать, насколько выросло за эти месяцы население посёлка строителей, которых в ноябре 1962 года, когда бригада Иннокентия Перетолчина начала здесь работы, было всего семеро. «Семеро смелых» 1960-х годов были истинными продолжателями дела тех героев освоения далёкого Севера, которых воспевал облетевший более тридцати лет назад всю страну художественный кинофильм. С одной только разницей: не было среди этой новой семёрки женщины. Не было лишь потому, что работа, которую вели отважные усть-илимцы, требовала только мужской физической силы, только мужской выносливости.
Всё же и на этом начальном этапе сооружения огромной стройки женские воля, верность, забота о любимых людях, прокладывавших самую первую и потому самую трудную дорогу, сыграли неоценимую роль. Об этих качествах — о женской любви и верности, о мужественной нежности и нежном мужестве и была написана авторами песня, которую впервые услышал этот необычный «зрительный зал». Необычный, ибо стенами его была сибирская природа, а люстрами — ярко светившие на берегу костры.
«Письмо на Усть-Илим» — так называлась песня. Сразу же оценить её по достоинству, вероятно, смогли те, кто всего несколько месяцев назад писал и получал такие или очень похожие письма, заключавшие в себе те или почти те же чувства, что воплотила песня.
Над Москвой незнакомые ветры поют,
Над Москвой облака, словно письма, плывут…
Я по карте слежу за маршрутом твоим,
Это странное слово ищу — Усть-Илим…
Усть-Илим на далёкой таёжной реке,
Усть-Илим от огней городских вдалеке.
Пахнут хвоей зелёные звёзды тайги,
И вполголоса сосны читают стихи…
Позови — я пройду сквозь глухую тайгу,
Позови — я приду сквозь метель и пургу.
Оглянись — неприметной таёжной сосной
Уж давно я стою за твоею спиной.
Усть-Илим, над Москвой твои ветры поют,
Усть-Илим, твои ветры в дорогу зовут…
Усть-Илим… две зёленых звезды в небесах…
И костёр… и тоска в его рыжих глазах…
Зрелостью, тонким мастерством отмечен музыкальный облик песни. Пахмутова избирает для неё тональность до-диез минор, в которой позже будет написана ещё одна прекрасная песня, идейным смыслом, образным содержанием и средствами воплощения близкая этой — «Нежность». Не забудем, что «Нежность» — это тоже песня не просто о любви, но и о большом человеческом мужестве.
Интонации «Письма на Усть-Илим» явно ведут своё происхождение от достаточно широко распространенных вальсово-бытовых мелодий, кружащихся и опевающих главные звуки трезвучия тоники. Находка композитора в том, что вальсовая мелодия чуть растянута метрически и наложена на маршевую поступь в басах. Возникает своеобразный синтез — мягкой ласковости жанрово-непосредственных интонаций и строго-сдержанного шага басов, вызывающего представление о собранности характера этого образа. Очень точно «идёт» за развитием поэтического текста вся гармоническая цепочка: повторы звуков тоники в мелодии автор чутко «перекрашивает» ладово — обратим в этом смысле внимание на самое начало, а затем на появление нового сурового созвучия (субдоминантового септаккорда — над слогом «…квой»). Приём этот влечет за собою некоторую активизацию движения. А затем вновь все возвращается к начальной мелодической ячейке, становящейся словно бы лейтмотивом этого сочинения. Четыре строки — вот и вся, собственно, песня! Вся — потому что пышное «цветение» фактуры в следующей затем фразе не заключает в себе ни новых гармонических открытий, ни, что самое существенное, каких бы то ни было изменений в мелодии: она повторяет — нота в ноту — только что прозвучавшую. Правда, стихи в этом фрагменте «провоцируют» на то, чтоб он казался припевом. Но мелодический образ — а он, всё-таки, главное в песне — таков, что воспринимаешь его лишь как вариант первого, значительно обогащенный темброво, динамически. Триольное сопровождение придаёт музыке и более открытую взволнованность (словно учащённое биение сердца), и даже торжественную приподнятость, очень уместно усиливающую настроение поэтического текста (красочные сравнения, «очеловечивание» природы и пр.).
По структуре своей «Письмо на Усть-Илим» близко не только лирической эстрадной песне, но и песне-романсу (сложная фактура середины, варьированный куплет как основа формы). В пользу этого говорит и достаточная изысканность гармонического языка, особенно тщательно, на очень требовательный вкус, подобранного в небольшом фортепианном заключении, где звучит лейттема в своём мажорном варианте (мечта уже словно готова свершиться), а затем сгущаются вновь минорные тона. И — неожиданным рывком к далёкой мечте — светло, романтически возвышенно звучит мажорная тоника. Её немного не хватало в песне — этой мажорной окраски, и вот она появилась в конце, чтобы тем сильнее воздействовать на слушательское восприятие, чтоб закончить песню в ладу, издавна считавшемся ладом радости и света.
Цикл «Таёжные звёзды» был окончательно завершен в 1964 году. Тогда же вышла в свет и быстро разошлась книга «В Сибирь, за песнями!». Но, несмотря на то, что большой замысел был осуществлён, что в жизни композитора и поэтов продолжали происходить встречи с новыми интересными людьми, местами и событиями, сибирские новостройки и их замечательные созидатели продолжали как магнитом притягивать к себе Александру Пахмутову и поэтов. Да и друзья из Братска, Усть-Илима и других городов не забывали композитора. Когда 4 апреля 1964 года в Колонном зале Дома союзов открылся творческий концерт-отчёт Александры Пахмутовой, бурей аплодисментов встретили присутствующие зачитанную со сцены только что полученную из Сибири телеграмму. В ней говорилось: «…просим впустить нас в Колонный зал вместе с плотиной и кранами, шумом стройки и шепотом просыпающихся таёжных ручейков, запахом кедров, весёлым бурундучком и тёплым солнечным зайчиком. Много солнца Вашему творчеству, наилучшие пожелания Вашим замыслам. Привет участникам концерта! Строители Усть-Илимской и Братской ГЭС».
…Прошло несколько лет. Всю страну обошла весть: Усть-Илимская ГЭС завершена! Александра Пахмутова и её соавторы, хорошо зная характеры своих героев. отлично понимали: завершение стройки для её участников — это не только огромная радость (в момент закладки «тела» плотины строители нередко кидают «на память» в бетон самое дорогое, что есть у них с собой, — памятные значки, авторучки, даже часы и колечки). Конец стройки — это ещё и печаль расставания с местом, которое стало для тебя родным, с людьми, которые были с тобой рядом в трудное время. Ну, а теперь беспокойное сердце снова зовёт в тревожную даль…
«Прощание с Братском» очень чутко воплотило такие настроения, и в первую очередь — глубокую грусть расставания с законченным делом, которое стало на какой-то период самым дорогим, главным, жизненно важным. Умиленная восторженность или, напротив, слезливость, замыкание в себе в такие минуты жизни — не сродни героям Пахмутовой. Она представляет себе эту хорошую, «творческую» грусть по завершенному делу только как чувство светлое, спокойное и коллективное, владеющее всеми, кому доводится переживать его. Вот почему в чутком воображении художника возник хоровой девичий рефрен. Задумчиво-печальный и сосредоточенный, он вызывает также ассоциации с определенной народной традицией: незримые нити связывают его с атмосферой последнего перед свадьбой девичника, когда прощаются подружки с красавицей-невестой.
Всю дальнейшую мелодию — скромную, неброскую и в то же время искреннюю, глубокую — окутывает атмосфера поэтического воспоминания о счастливых временах, прожитых в городе, выстроенном собственными руками. Жаль, до слёз жаль расставаться, ибо… «кто мне придумает новый Тайшет, кто другую найдет Ангару?». Хоровые рефрены (без слов, на распеве одной гласной «а») почерпнутым из народного искусства приёмом выражают, конечно, чувство утраты — и вместе с тем в них отчетливо слышна светлая нота мудрой примирённости с тем, чего — не миновать…
В этом сочинении очень ярко раскрываются чисто русские свойства таланта Пахмутовой. Не удивительно, что «Прощание с Братском» полюбилось слушателям и получило высокую оценку на одном из песенных конкурсов. (В этой песне любопытны мелодические обороты, повторяющие в аккомпанементе и голосе характерные интонации «Письма на Усть-Илим». Композитор словно намекает, что будут ещё и другие города на боевом счету у тех, кто построил Братск…)
В дни, когда Александра Пахмутова с поэтами и певцами ездила по Сибири, ей вручили — казалось бы, в шутку, а на деле всерьёз — документ, какой выдают на стройках бригадирам. Это был обычный наряд на работу, на обычной бумаге отпечатанный и заполненный. Он выглядел так:
ФАМИЛИЯ: Пахмутова.
ПРОФЕССИЯ: Композитор.
ЗАДАНИЕ: Написать песню, достойную наших ребят.
СРОК ИСПОЛНЕНИЯ: 31 декабря 1962 года.
Что же, задание было выполнено. И — с честью. «Эти трое отправились в экспедицию, которая ими самими была названа «В Сибирь, за песнями», и привезли… Нет, это я неверно говорю, неправильно. Молодые авторы оставили в Сибири целый отряд песен, сразу полюбившихся молодёжи. Привезли их в Москву, но главное — оставили в Сибири!».
Так оценил Е.Долматовский в своей книге «50 твоих песен» творческую работу, проделанную А.Пахмутовой, С.Гребенниковым и Н.Добронравовым.
<...>
Почти в каждой «чисто» лирической песне Александры Пахмутовой есть какое-нибудь творческое новшество, даже если сочинение в целом не относится к числу больших достижений композитора. В скромной «Снегурочке» (слова С.Гребенникова и Н.Добронравова), написанной для новогодней радиопередачи, это неожиданно широкий разворот мелодии (на словах: «и каждый ждет свою Снегурочку»). Здесь мелодия призвана как бы поднять, вынести на своих крыльях строки стихотворения.
Наивность первого свежего, как снег, чувства композитор стремится передать в песне «Хорошо, когда снежинки падают», с её всё кружащейся на одних и тех же попевках мелодией, выдержанной в стиле городских бытовых песен.
Дарование Пахмутовой как мастера лирической песни с особенной яркостью раскрылось в её работе над музыкой к кинофильму «Девчата».
Две чудесные песни, написанные на слова М. Матусввского, проходят по этому фильму как лейттемы: контрастируя друг другу, «Хорошие девчата» и «Старый клён» отлично дополняют ту атмосферу юношеского веселья, шутки, смеха, первой печали и первого раздумья, которая царит в этом великолепном фильме режиссера Ю.Чулюкина.
Жизнерадостности, непринужденной грации исполнена песня «Хорошие девчата». В основе её подвижной ритмики — бытовые танцы типа фокстрота. Её светлые гармонические краски не отличаются излишней изощренностью. «Весело, легко» — вот авторская ремарка к песне, и, пожалуй, иначе её и не споёшь.
Совсем иное дело — «Старый клён», ставший одним из песенных «чемпионов» творчества Пахмутовой (в 1962 году на Всесоюзном смотре творчества молодых композиторов, организованном Министерством культуры СССР, Центральным Комитетом ВЛКСМ и Союзом композиторов СССР, «Старый клён» и «Геологи» были отмечены первой премией). Замечательно звучала эта песня в фильме, где она была спутницей трогательной привязанности Тони, ещё совсем девочки, к развязному «ухажёру» Илье.
Песню «Старый клён», как и «Песню о тревожной молодости», вскоре после выхода фильма подхватила молодёжь. Сколько раз приходилось в субботних поездах наблюдать, как ватага юных туристов, слишком шумно себя ведущая, перебрав все «сиреневые платочки», песни про «великих писателей российских» либо «венецианских мавров», вдруг затихала, когда какая-нибудь из девчат, мечтательно заведя в потолок подрисованные чёрной или синей тушью глаза, заводила проникновенным голосом:
Старый клён, старый клён,
Старый клён стучит в стекло,
Приглашая нас с тобою на прогулку…
«Отчего, отчего, отчего мне так светло?» — подхватывают девчонки, а потом уж и чей-то тенорок слышится. И после этого «клёна» уже трудно, оказывается, вернуться к разухабистым мотивчикам. Потом долго поют то, что потише, почище и посерьёзней.
Если мы обратимся к нотному тексту «Старого клёна», то заметим многозначительные частности. Ремарка — «Спокойно. Просто». В гармонический план песни внесены хроматические звуки, которые придают целому как бы романтическую «дымку»; синкопированная ритмика вступления придает ему некоторую «зыбкость». Главная же прелесть песни — это необычайно искусная простота мелодии, в которой удивительно органично развиты найденные в первой же фразе интонации. Мелодическая линия песни — мягкая, гибкая, плавная той самой «плывущей» повадкой, которой славятся русские девичьи танцы.
Широко известна песня Пахмутовой «Я тебя люблю» (слова С.Гребенникова и Н.Добронравова), предназначенная для исполнения профессионалами. Великолепно, щедро развивается здесь красивая, пластичная мелодия. В её строении есть черты, роднящие это произведение с рахманиновским «Вокализом», что особенно чувствуется в заключении, где фраза идет снизу вверх по звукам гаммы — вначале натурального, а под конец мелодического минорного звукоряда. Песня «Я тебя люблю» отличается большой сдержанностью в выборе гармонических последовательностей, слегка синкопированной ритмики, формы (куплетная), фактуры. Отлично сделан оркестровый вариант сопровождения. Секрет успеха здесь — в талантливой и мастерской компоновке всех элементов.
Многим лирическим произведениям Александры Пахмутовой — и в этом её приверженность традициям новых песен, сочиненных в 50 — 70-е годы — свойственна интеллигентность, насыщенность литературными ассоциациями, образами и метафорами, восприятие которых по силам только просвещённой, образованной аудитории. В этом отношении показательна песня «Звезда рыбака». Поэтический текст требует от слушателя известной начитанности: он, например, должен знать «Алые паруса» А.Грина, чтоб разобраться в смысле одного из сравнений.
Постепенное усиление тенденции к интеллектуализации героев песен наблюдается сейчас у многих композиторов. Оно в большой мере обусловлено ростом культурного уровня слушательской аудитории. В то же время сами композиторы н поэты — как профессиональные, так и самодеятельные — ищут новые жанры и ракурсы тем, вводят все смелее и смелее гражданские мотивы в лирику, а лирику — в гражданские песни. В советском песенном искусстве возникает новый тип песни — тип, в котором тесно сплетаются общее и индивидуальное, общественное и личное, в котором большой общий разговор ведётся порой в форме задушевной беседы «от сердца к сердцу». И в этом новом жанре песни Пахмутовой не раз удавалось достигнуть выдающегося успеха.
Поездка Александры Пахмутовой и двух её постоянных соавторов-поэтов на Краснознамённый Северный флот, в Мурманскую область, их знакомство с жизнью отважного племени моряков принесли как композитору, так и её соавторам-поэтам новые, глубоко взволновавшие всех троих творческие впечатления. Они воочию смогли убедиться, как богат и сложен духовный мир советских моряков — от офицеров, занимающих ответственные должности, до самых молоденьких матросов, проходящих на морских судах и подлодках срочную службу. «Мы уходили на подводных лодках на глубину многих десятков метров, — вспоминала Александра Николаевна. — Мне рассказывали об удивительно сложных современных приборах. Но меня потрясали не эти приборы (я все равно многого не понимала), меня потрясали люди, которые управляют приборами, молодые ребята восемнадцати-двадцати лет, воспитанники комсомола. Для них это обычная будничная работа. И всё-таки о таких людях можно смело сказать, что они — герои нашего времени».
Пять песен, которые Пахмутова и её поэты посвятили советским морякам, образуют своего рода цикл, однако могут исполняться в любом порядке и по отдельности. В том случае, когда они исполняются подряд, логичнее всего представляется такая последовательность номеров, при которой первой стоит песня «В море идут катера», затем «Море стало строже», «Усталая подлодка», «Верю тебе, капитан!», и, наконец, песня-баллада «Мужеству жить!».
Обращает на себя внимание большое сходство фортепианного аккомпанемента во всех песнях. (Написанных, кстати сказать, за исключением четвёртой, в до миноре. Пахмутова нередко обращается к этой тональности, когда ей нужно воплотить напряжение воли, устрёмленность к своей цели: «Орлята учатся летать», «Наша судьба» и др.) Велико сходство ритма, гармонических планов. Есть сходство и в интонациях, но каждому из номеров присущ сугубо индивидуальный мелодический, жанровый облик.
Песня «В море идут катера» начинается торжественным вступлением: строгая рамка аккордового хорала словно вводит нас в картину непосредственного движения, быстрого хода военных катеров по морю. Здесь господствует стихия юношески стремительного порыва. Подвижна и гибка мелодика: поначалу ей придан характер быстрого походного марша, и только в следующем куплете, когда сопровождение коренным образом меняется, да и ритм мелодии становится совсем иным (триольным), мы начинаем угадывать, что скрывалось за той, первой подвижной темой. Всё явственнее слышатся в сочинении отзвуки старых, широко популярных среди моряков песен — в особенности таких, как «Плещут холодные волны» или «Славное море, священный Байкал». Первый намёк на это будущее развитие был дан в пятом такте запева: там, где мелодию вели на два голоса солисты мужского хора, тоже слышались нам знакомые интонации известных морских песен.
И, однако, главным в песне остается образ вступления — строгая дисциплина аккордового хорала, звучащая теперь у голосов, повторяющих «заставку» вступления инструментального:
В море идут катера!
Оригинальны в «морских» песнях Пахмутовой стихотворные формы куплетов. В первой песне это пятистишия, в песне «Море стало строже» они сменяются семистишиями: четыре строчки запева и три — припева. В тексте второй песни как бы нарочито снята всякая морская «красивость». Суть в другом:
А мы идем под северной волной,
И в отсеках простая работа,
Но работа бывает такой,
Что порою и петь неохота…
Интересно обратить внимание на то, что композитор счёл эстетически нужным предварять каждый куплет отыгрышем, почти дословно воспроизводящим интерлюдию между куплетами песни «Главное, ребята, сердцем не стареть!». Дух романтики, благодаря этой удачно найденной «автореминисценции», дополняет по контрасту образы текста. В особенности романтично, даже героически, звучит после этого отыгрыша быстроговорливая, негромкая мелодия на знаменательных словах:
Нельзя ни всплыть, ни в сторону свернуть,
Делим поровну тощий наш воздух…
Да, бывает и так. И очень хорошо, что труд замечательных людей на флоте не показан как неизменный праздник.
Лирический центр «морских» песен Пахмутовой — «Усталая подлодка». Здесь сконцентрированы самые личные, сокровенные чувства, испытываемые человеком, находящимся в далёком и трудном плавании. По названию можно было бы предположить, что авторы песни будут как-то акцентировать настроения усталости, утомления, вызванного и работой, и долгой разлукой с берегом, с любимой. Однако этого нет в сочинении. Точно выверенными приёмами добиваются Пахмутова и поэты того, что декларированная в названии песни «усталость» остается где-то «за кадром»: она есть, она сама собой разумеется… но не в ней, конечно же, главный смысл сочинения.
Очень интересно решён образ этой песни метрически: взяв привычный молодёжно-маршевый ритм (мы встречали его в песне «Орлята учатся летать», да и во многих других), композитор расширяет, удлиняет вторую долю. У первых двух четвертей, а затем и у третьей и четвёртой он «отнимает» восьмую, отчего весь ритм становится девятидольным (9/8), приобретая таким образом вальсовость, не привычную, а того типа, который у достаточно искушённого слушателя ассоциируется с баркаролой, классическим жанром, обычно сочиняемым в этом метре (либо в размере на 6/8). Мерное «колыхание» ритма подчёркнуто гармоническим планом, где каждому трезвучию (тонике — до минору, затем третьей — ми-бемоль мажору, шестой — ля-бемоль мажору ступеням) соответствует своя доминанта (трезвучия: соль мажор, си-бемоль мажор и ми-бемоль мажор). Так создается и своё гармоническое медленное «качание» — между трезвучиями и их пятыми ступенями (доминантами).
Даже мелодическая линия, в отличие от обычных для творчества Пахмутовой устремленных вверх ячеек, направлена в каждом звене от «вершины-источника», мелодии, — вниз…
И, как всегда, в песне есть своя, очень чутко найденная деталь: запев, в нарушение традиции, отдан дуэту солистов. Так ещё нагляднее становится эстетический смысл приёма, когда исполняется «коллективный» вариант хорового запева: усталость общая есть ведь чувство совсем иное по сравнению с чьей-то индивидуальной усталостью. Солист же исполняет припев, в котором сконцентрирована вся нравственно-этическая нагрузка песни. Меняется направление мелодических фраз: начиная с припева, они устремлены вверх; фрагменты мелодии как бы с трудом завоёвывают всё более высокие звуки. После двух — короткого дыхания — фраз по два такта ярко, окрылённо звучит суммирующее предложение — четыре такта, поданные на одном дыхании, одним, широко и вдохновенно звучащим взлётом мелодии. Начавшись почти тою же интонацией, что первые две, но на целую октаву выше, она, в противоположность первым двум звеньям, постепенно «успокаивается», тихо спускаясь к исходному звуку.
Полная завершённость всего в целом образа песни достигается также и очень строгим, в припеве — упрощённым по сравнению с запевом, ритмом (нет фигурки шестнадцатых), лаконичным гармоническим решением припева — в привычных уже слуху аккордах. Все внимание слушающих сосредоточено на мелодии, усваиваемой буквально с первого раза. Мастерство послужило и здесь Пахмутовой основой для блестящего разрешения на практике проблемы доступности в искусстве.
Отметим ещё две черты, придающие песне её индивидуализированный характер. Первая — повтор последней строчки запева, что в сочетании с «лишним» тактом фортепианного (оркестрового — в другом варианте) отыгрыша нарушает строгую симметричность тактовой структуры песни. Если посчитать и представить себе схему запева по тактам, она будет выглядеть примерно так: 2 (вступление) (где 3 — это два такта повторения последней двойки плюс один такт отыгрыша инструментального). Тринадцатитакт — в песне явление чрезвычайно редкое; обычно песенные периоды состоят из шестнадцати тактов, сгруппированных по четыре, — вносит ощущение свежести, непосредственности, непринуждённости авторской речи, тогда как строгая «квадратность» такого рода впечатление притушила бы.
Вторая чёрточка, придающая своеобразие этому произведению, — распев у двух голосов (или хора) на одной гласной («а»). Приём этот стал довольно модным: во многих современных эстрадных лирических песнях, притом и не лучшего качества, звучит сегодня то «а», то «ля», то «ра-ра», «ба-ба», «да-ма-да-ма-да» и т.п. Распев в песне «Усталая подлодка» не имеет ничего общего с этой модой: его истоки коренятся, как уже говорилось, в народной традиции, подобно тому, как это имеет место в «Прощании с Братском» и некоторых других сочинениях того же автора. Структура припева традиционна; в отличие от несимметричной схемы запева здесь все более привычно слуху: 2+2+4, но, как мы видим, вдвое крупнее структурно, а значит, по законам слухового восприятия, усваивается нами как подчёркнутая строка в тексте, как своего рода вывод, обобщение.
Другая морская песня — «Мужеству жить!» — написана для солиста, хора и фортепиано (или оркестра). В этой песне рассказывается суровая морская легенда. Есть такое старое предание, что по ночам солнце уходит под воду, чтобы светить погибшим в боях кораблям. И тогда происходит чудо:
В час, когда волны тревогу споют,
Тени судов из пучины всплывут.
Выйдет, на плечи накинув туман,
Встанет к штурвалу седой капитан…
Грянут орудья победный салют…
Вначале в сюжете песни преобладает настроение старой легенды, а в последнем куплете повествование неожиданно переносится в настоящее, потом в будущее время. Строчка: «вновь победим мы и горе, и смерть» — показывает, что и вначале-то речь шла, пожалуй, не столько о делах давно минувших, сколько о тех боях, что отшумели четверть века назад…
Ассоциации с классическими стихами (прежде всего с лермонтовским «По синим волнам океана»), с морскими образами русского классического искусства ясно ощущаются здесь. Вероятно, именно в этом сочинении Пахмутова наиболее близка творчеству Римского-Корсакова. Об этом свидетельствует ряд приёмов, при помощи которых рисуется картина моря. Короткая, повторяющаяся мотивная ячейка, звучащая на повторяемом грозно-статичном тоническом трезвучии (вспомним, как звучит тема «Океана — моря синего» в опере «Садко» — на повторяемом аккорде тоники в ми-бемоль мажоре). Форма развёрнутой вокально-хоровой баллады (по своей масштабности песня близка эпизоду оперного действия). Широко развитая инструментальная постлюдия, в которой композитор, невзирая на традиции массового жанра, оперирующего обычно гораздо более скромным набором аккордов, пользуется довольно сложным гармоническим планом. По этому сочинению можно действительно признать Пахмутову «внучкой» (или, точнее, «правнучкой») замечательного русского композитора, в музыке которого образ моря был одним из любимейших, порождавших ассоциации с самыми лучшими человеческими эмоциями и качествами — смелостью, волей, жаждой свободы.
Мелодия песни «Мужеству жить!» простая, так и хочется сказать «крепкая», с широкими и плавными ходами. Она сродни старинным русским гимнам, величальным песням. Этот славильный характер особенно отчётливо выявляется в заключительном куплете:
Новым эскадрам моря бороздить,
Русскому флагу под солнцем гореть!
Будет на суше и в море штормить…
Вновь победим мы и горе, и смерть.
Мужеству солнцем приказано жить!
Мужеству жить!
Следующий свой цикл песен Александра Пахмутова посвятила советским лётчикам — их труду, который нередко равнозначен подвигу, их каждодневным думам, их чувствам и мыслям о будущем и настоящем. Замысел этот, рассказывает композитор, возник после знакомства Пахмутовой и её соавторов с лётчиком-испытателем Героем Советского Союза Георгием Константиновичем Мосоловым.
В цикл вошли четыре песни — «Обнимая небо», «Мы учим летать самолёты», «Нежность» и «На взлёт!». Последняя из названных песен менее других удалась. Это марш, выполненный в традициях спортивных советских массовых песен. Правда, чем ближе к концу, тем лучше становится песня — и по стихам, и по музыке. В тексте, например, определённо хороша последняя строка — обращение героя к небу: «…я и бог твой, и подданный твой». А в музыке лучшая находка — тоже в конце, в кадансе, где найден довольно редкий в песенном жанре аккорд (септаккорд мажорной субдоминанты, если «читать» его по отношению к припеву — он идет в до миноре — и двойная доминанта, если «разглядывать» его в параллельном до минору ми-бемоль мажоре).
Три остальные песни представляют собой довольно «ровную» по очень высокому художественному качеству триаду.
Главная отличительная черта песни «Мы учим летать самолёты» — её форма. Песня начинается с припева, который превращён в своего рода главную тему рондо. Заметим большое родство запева и припева. Это как бы варианты — минорный и мажорный — если не одной мелодии, то, во всяком случае, мелодий — почти «близнецов». Очень хорош чёткий, задорный ритм, служащий напряжённо звучащим фоном для распевно-уверенной мелодии, утверждающей мысль о том, что это просто «такая у нас работа — учить самолёты летать», что, правда, иногда бывает очень нелегко это делать, что в каждом новом испытании «машина первая — всегда чуть нервная». Стихи придают песне оттенок особой, доверительной искренности, они достоверны и поэтичны в одно и то же время.
Песня «Обнимая небо» сочетает приметы волевого марша и лирического монолога. Это предопределено формой и характером стихов, обращённых каждый раз в припеве к любимой, оставшейся на земле и ждущей:
Если б ты знала, если б ты знала,
Как тоскуют руки по штурвалу!
Лишь одна у лётчика мечта —
Высота, высота.
Самая высокая мечта —
Высота, высота…
Образ лётчика, обнимающего не просто штурвал самолета, а, кажется, всё необъятное небо своими руками, передан в музыке очень скупыми приёмами. Мы невольно вспоминаем суровые краски аккомпанемента к песне «Звёзды над тайгой», ибо и здесь, где речь идет о мужественном, сдержанном человеке, в восприятии, в понимании композитора этот образ оказывается очень близким суровой и красивой природе.
Запев произведения, в отличие от большинства запевов в песнях Пахмутовой, отмечен значительно большей гармонической активностью. Это ощущается в аккордике уже первого четырёхтакта, где спокойной, уравновешенной тонике отдано значительно меньше, чем обычно, внимания. Мелодия воспринимается как напряжённая, постепенно и туго закручиваемая пружина. В припеве — более широкий разлив мелодии (что эстетически легко объяснимо — надо дать накопленному напряжению свободно излиться). Здесь стоит обратить внимание, однако, не только на мелодику, но и на то, как «индивидуально-лирически» гармонизована самая интимная фраза («как тоскуют руки по штурвалу…»). Автор не боится даже слегка жалостливо звучащей уменьшенной октавы (она образуется между ре-бемолем в голосе, на слоге «ру», и ре-бекаром в сопровождении) (вспомним аналогичный приём в «Геологах» на слогах: «-ные степи»). Он просто хорошо «обосновывает» её появление всем предшествующим строгим строем песни, да и разрешает возникающий оттенок чувствительности сдержанно, просто и лаконично. Потому-то такая деталь гармонизации и воспринимается как нечто очень естественное, правдивое в предлагаемых сюжетом обстоятельствах.
Из многих исполнителей песни «Нежность» больше других публика любит Майю Кристалинскую, Юрия Гуляева (он поет «мужской» вариант текста) и драматическую актрису Татьяну Доронину. Доронина исполняет ее, как мы знаем, играя главную роль в фильме «Три тополя на Плющихе». Там «Нежность» Пахмутовой звучит как давно уже известная по стране песня, понравившаяся простой женщине из села. И поет её Доронина именно так, как должна бы петь русская сельчанка — с придыханиями, глиссандированием в конце фраз, чуть нарочито «нажимая» на чувствительные места, в народной манере «расцвечивая» мелодию предъемами. Пение артистки, трактовка ею песни, целиком продиктованная правдой характера, рассчитаны на то, чтобы вызвать добрую улыбку у слушателя-зрителя и в то же время тронуть его, заставить поверить, что женщина эта ещё не погрязла до конца в буднях и мелочах жизни, если она в состоянии воспринимать, любить хорошую мелодию, сердечные, искренние слова песни.
ЕКАТЕРИНА АЛЕКСАНДРОВНА ДОБРЫНИНА.: «АЛЕКСАНДРА ПАХМУТОВА»// М.: «Советский композитор», 1973