Хронологически фильм Никиты Тягунова располагается [1] между Афганом и Чечней. Первый едва завершился, вторая еще не началась. Иначе говоря, драматическая фантазия на тему «человек и локальная война на Востоке» укоренена в общественном сознании и вызывает априорное доверие отечественного зрителя. «Страшная правда нашей войны» — разве перед ее скорбным ликом солжешь? Не посмеешь. Впрочем, для того чтобы перевести едва завершившуюся афганскую беду в метафизическое измерение, теперь требуется изрядное мужество. Тем более что «отвлеченная», обращенная в притчу «страшная правда» выглядит на экране еще страшнее, горше и безнадежнее. Преодолеть конкретно-историческое притяжение драматургу Надежде Кожушаной помогает американский писатель Уильям Фолкнер, разом почвенник и модернист, чей одноименный рассказ положен в основу сценария.

Хронологически фильм Никиты Тягунова располагается между Афганом и Чечней. Первый едва завершился, вторая еще не началась. Иначе говоря, драматическая фантазия на тему «человек и локальная война на Востоке» укоренена в общественном сознании и вызывает априорное доверие отечественного зрителя. «Страшная правда нашей войны» — разве перед ее скорбным ликом солжешь? Не посмеешь. Впрочем, для того чтобы перевести едва завершившуюся афганскую беду в метафизическое измерение, теперь требуется изрядное мужество. Тем более что «отвлеченная», обращенная в притчу «страшная правда» выглядит на экране еще страшнее, горше и безнадежнее. Преодолеть конкретно-историческое притяжение драматургу Надежде Кожушаной помогает американский писатель Уильям Фолкнер, разом почвенник и модернист, чей одноименный рассказ положен в основу сценария.

Хронологически фильм Никиты Тягунова располагается между Афганом и Чечней. Первый едва завершился, вторая еще не началась. Иначе говоря, драматическая фантазия на тему «человек и локальная война на Востоке» укоренена в общественном сознании и вызывает априорное доверие отечественного зрителя. «Страшная правда нашей войны» — разве перед ее скорбным ликом солжешь? Не посмеешь. Впрочем, для того чтобы перевести едва завершившуюся афганскую беду в метафизическое измерение, теперь требуется изрядное мужество. Тем более что «отвлеченная», обращенная в притчу «страшная правда» выглядит на экране еще страшнее, горше и безнадежнее. Преодолеть конкретно-историческое притяжение драматургу Надежде Кожушаной помогает американский писатель Уильям Фолкнер, разом почвенник и модернист, чей одноименный рассказ положен в основу сценария.

Хронологически фильм Никиты Тягунова располагается между Афганом и Чечней. Первый едва завершился, вторая еще не началась. Иначе говоря, драматическая фантазия на тему «человек и локальная война на Востоке» укоренена в общественном сознании и вызывает априорное доверие отечественного зрителя. «Страшная правда нашей войны» — разве перед ее скорбным ликом солжешь? Не посмеешь. Впрочем, для того чтобы перевести едва завершившуюся афганскую беду в метафизическое измерение, теперь требуется изрядное мужество. Тем более что «отвлеченная», обращенная в притчу «страшная правда» выглядит на экране еще страшнее, горше и безнадежнее. Преодолеть конкретно-историческое притяжение драматургу Надежде Кожушаной помогает американский писатель Уильям Фолкнер, разом почвенник и модернист, чей одноименный рассказ положен в основу сценария.

Хронологически фильм Никиты Тягунова располагается между Афганом и Чечней. Первый едва завершился, вторая еще не началась. Иначе говоря, драматическая фантазия на тему «человек и локальная война на Востоке» укоренена в общественном сознании и вызывает априорное доверие отечественного зрителя. «Страшная правда нашей войны» — разве перед ее скорбным ликом солжешь? Не посмеешь. Впрочем, для того чтобы перевести едва завершившуюся афганскую беду в метафизическое измерение, теперь требуется изрядное мужество. Тем более что «отвлеченная», обращенная в притчу «страшная правда» выглядит на экране еще страшнее, горше и безнадежнее. Преодолеть конкретно-историческое притяжение драматургу Надежде Кожушаной помогает американский писатель Уильям Фолкнер, разом почвенник и модернист, чей одноименный рассказ положен в основу сценария.

Примечания

  1. ^ Преодолеть конкретно-историческое притяжение драматургу Надежде Кожушаной помогает американский писатель Уильям Фолкнер, разом почвенник и модернист, чей одноименный рассказ положен в основу сценария.