Стравинский обладал таким особым счастьем...

С Софией Губайдулиной беседует Энцо Рестаньо

Э.Р. — Достаточно продвинуться на несколько лет вперёд, добраться до 1962 года, и вот уже в Москву приезжает Стравинский. Прошло сорок восемь лет с тех пор, как он покинул свою страну, и теперь старый, знаменитый, будто живая легенда, американский гражданин Стравинский возвращается на родную землю, чтобы дирижировать здесь своей собственной музыкой, чтобы поговорить с людьми, повстречаться с молодыми музыкантами. Эти встречи с молодыми композиторами действительно имели место, и Вы в них участвовали?

С. Г. — Для меня личность Стравинского была все время такой огромной, что встретить его, слышать, как он говорит, видеть, как он дирижирует своей музыкой, представлялось чем-то нереальным. С интересом наблюдала за ним во время репетиции: его жесты говорили часто больше, чем слова, он был очень точен и эффектен; я с восторгом следила за отношениями, которые установились между одной рукой и другой. Между левой рукой, воплощающей область intuitio, и правой — сферой «ratio», не возникало ни малейшего противоречия. Достигалось полное согласие. И мне казалось, что, быть может, единство интуитивного и рационального вообще характерно для этого художника.

Э.Р. — Среди произведений Стравинского фигурировала «Симфония псалмов». Думаю, что не ошибусь, если скажу, что это одно из тех произведений Стравинского, которое Вы любите больше всего.

С. Г. — Да, Вы совершенно правы.

Э.Р. — Что представляет собой, по-Вашему, идея святости, которая одухотворяет «Симфонию псалмов»?

С. Г. — Идея святости здесь близка идее единства, и произведение в целом является пред моими глазами как творение времени, творение искупленного времени. Искупленного работой формующего интеллекта. И эта формующая звуки работа награждается святостью.

Э.Р. — Если «Симфония псалмов» — храм, хоть эта метафора уязвима, то каждый стилистический нюанс может найти адекватное архитектурное воплощение, например, заключительное «Laudate» — ассоциироваться с куполом храма.

С. Г. — Да, действительно, очень хорошее определение.

Э.Р. — Может быть, купол очень русский, со всем тем голубым и золотым, что при всем его восхвалённом богатстве
считается символом чистоты и эмблемой неба?

С. Г. — Да, моё впечатление такое же. Думаю, что Страиинский, создавая это произведение, достиг вершин самосознания, на этой высшей точке сосредоточился весь опыт его внутренней жизни.

Э.Р. — Согласно Вашей оценке, Стравинский сочинил Симфонию после того, как пересёк мир истории и был в нем
разочарован. Наконец, он причалил к центру святости и универсальности, который находится вне времени и истории.

С. Г. — То, что Вы говорите, очень верно, и я могла бы сказать примерно такие же слова. Хочу только добавить: когда человек поднимается на ту ступень мироощущения, где не существует больше ни время, ни пространство, его душа
становится не только чистой и прозрачной, но также и очень открытой.

Э.Р. — В «Симфонии псалмов» взгляд Стравинского выходит за границы истории; это не просто вечность, которая
звучит на фоне священных произведений, но скорее мысль о том, что вечность пребывала и в другие эпохи истории человечества, когда божественное и человеческое, преходящее и вечное были незыблемыми категориями. Мучительный труд сомнения и эволюция современного сознания разрушили незыблемость, реальную или фиктивную. На этом фоне усилились ностальгические воспоминания о той эпохе духа, когда интеллект и чувство обладали достаточной прочностью. Не случайно взгляд Стравинского останавливается на отдельных моментах истории, близких и далёких, — на античности (в «Аполлоне Мусагете» и «Персефоне»), классицизме Перголези, грустном романтизме Чайковского.

С. Г. — Мне кажется, в этих произведениях душа композитора углубляется в события исторической памяти и начинает путешествие внутри таинственного лабиринта. Она созерцает сложившиеся в истории модели с определённой дистанции. Даже находясь внутри своей памяти, душа зрит свои же воспоминания лишь издалека. И только в самые счастливые моменты она может аннулировать эту дистанцию и полностью идентифицироваться с созерцаемыми предметами и
впечатлениями, — и тогда мы слышим финал «Симфонии псалмов». Стравинский обладал таким особым счастьем.