Вернувшийся в Ермоловский театр в начале 90-х гг. Владимир Андреев застал его в развале — в буквальном и переносном смысле слова. Трезво оценивая возможности театра, он не произносил деклараций, а занимался ремонтом — здания, труппы. Ремонтом традиций Ермоловского театра. Понимая, какой спектакль эстетически, и экономически требует большой сцены, а какой — малого зала, он постепенно собирает своего зрителя, доверяющего той линии театра, что была заявлена недавним спектаклем «Бедность не порок», а подтвердилась последней премьерой тургеневского «Нахлебника».
Написанные почти в одно время — в конце 40-х — начале 50-х г. прошлого столетия, — обе горькие комедии о бедности в мире богатства предназначены сегодня для «небогатых», для тех, кто еще не стал «бедными людьми», «униженными и оскорбленными», но способен им сострадать, у кого не атрофировалась способность реагировать на две «тайные пружины» русской драматургии прошлого столетия — смех и слезы в их сочетании. Их не так много, этих зрителей, но, подобно тому, как настоящий политик обязан учитывать и «меньшинство» (еще и потому, что завтра это меньшинство может стать большинством), вдумчивому аналитику стоит заглянуть в малый зал Ермоловского театра, чтобы осмыслить реакцию этих ста человек — их смех, когда смешно, серьезное внимание, когда грустно, и овацию в конце.
Доверяя возможностям труппы и не переоценивая их, постановщик спектакля В. Андреев и режиссер Н. Бритаева подбирают ровный ансамбль, выделяют двух-трех солистов — в данном случае это «ермоловец со стажем» А. Шейнин (Елецкий) и совсем юная Е. Москвина (Елецкая), а центром зрительского внимания оказывается В. Заманский (Кузовкин).
Я бы сказал, что В. Заманский — «манифест» ермоловцев, если бы это слово не было столь чуждо человеческому и актерскому естеству В. Заманского. Не знаю, получит ли В. Заманский очередную «Золотую маску», — я бы дал ему любой приз, кроме этого, настолько чуждо то, что он делает на сцене, принципу «маски». Не маска, не личина, а проявление и просветление лика человеческого, сохраняющегося и в самом низменном состоянии — вот «зерно» его старомодного искусства, продолжающего (или возрождающего?) отнюдь не периферийную традицию российского актерства.
Слово «старомодное» сказано отнюдь не в упрек старая мода имеет обыкновение время от времени становиться модой будущего, а, кроме того, вспомним, что когда-то Лев Толстой мечтал создать журнал «Несовременник» были же на то у него причины. Артист театра «Современник» конца 50-х — середины 60-х гг., в середине 90-х гг. В. Заманский позволяет себе быть несовременным по отношению к части нынешних театральных тенденций и обнаруживает бесконечные и неистребимые возможности иного театра — театра смысла и духа.
B. Заманский играет, как молится. Эта фраза может показаться смешной одним и кощунственной другим, но, что делать, играет он именно так.<...>
Любимов Б. Старомодная вечность // Известия, 1995, № 61