На Сталине были кремовый френч и в тон ему фуражка. Он, как всегда был красив и привлекателен. У меня было много работы, и все же я любовался им. Отвлекшись, я не заметил Буденного, который шел к трибуне, и, чтобы успеть снять его приход, я побежал, обгоняя его, со штативом и камерой на плече. И вдруг, оступившись, упал перед ним. Хорошо, камеру не разбил — она оказалась у меня на спине. К моему удивлению, Буденный, улыбаясь, помог мне подняться. Я невольно посмотрел на трибуну и увидел, как Сталин рассмеялся, показывая на меня стоявшему рядом с ним. Я был удостоен «высокой чести» — Он сам обратил на меня свое внимание. А если бы не заметил? Моей работе наступил бы конец: был бы с позором удален без права появляться на подобных важных событиях. А теперь мне даже охрана разрешила занять очень удобную позицию для съемки.
В перерыве между съемками высшего пилотажа я решил «заглянуть» на Сталина мощным объективом. На тот раз я увидел его так близко, как никогда. Он стоял совсем рядом — передо мной. Крупно — во весь кадр. Правильный овал лица, чуть тронутого не то мелкой оспой, не то непонятной рябью. Раньше я этого не замечал. Рыжеватые усы с проседью закрывали мягкую, скупую улыбку. Его немного прищуренные глаза с оранжевой искоркой, показалось мне, все время улыбались. Я смотрел в объектив, разглядывая с большим любопытством «великого вождя человечества» и совсем не волновался, как в первую свою съемку на Красной площади, в мае 31-го года. Этот короткий взгляд прервал нарастающий рев надвигающейся на Тушино эскадрильи тяжелых, новой конструкции, бомбардировщиков. Я продолжил съемку парада…
Время шло, не торопилось. Газеты по утрам по-прежнему приносили новые информации о «врагах народа», о процессах над ними, где, как правило, они полностью признавались во всех предъявленных им обвинениях <...>
<...> Я стоял на высоком балконе, далеко внизу шумело возгласами «Мао джуси, Мао джуси!» миллионное море людей. В нескольких метрах от меня стояло всё правительство Китая. Вдруг все сидевшие встали – в проходе показался Мао Цзэдун.
Во время речи Мао Цзэдуна я успел крупно снять его «лейкой». Эту кассету с цветной плёнкой я отправил непроявленной в Москву в редакцию журнала «Огонёк». Послал и забыл.
Прошло какое-то время. И вдруг меня сочно вызвали в ЦК Китайской компартии. Очень любезно попросили немного подождать в шикарном холле на красном шёлковом диване. Ожидание продлилось около двух часов. Наконец открылась широкая дубовая дверь, и оттуда стали выходить люди в синих робах, оживлённо о чём-то разговаривая. Ко мне подошёл знакомый китаец, который привёз меня в этот дом. Он был весел, широко улыбался.
— Должен перед вами извиниться! Много было всяких вопросов, но всё кончилось очень хорошо! Мао Цзэдун просил передать вам благодарность, только у него есть один вопрос: почему на его лице нет родинки?
Я стоял перед моим провожатым, и ничего не мог понять. Какая родинка? И при чём тут лицо Мао Цзэдуна? Мой вид, наверное, смутил моего провожатого, ведь я никак не прореагировал на величайшее событие. Меня поблагодарил сам великий Кормчий!
— Одну минуточку! Я очень скоро, – и он скрылся за небольшой дверью. Вернулся же, неся в руках – я даже не поверил – журнал «Огонёк».
— Разве вы не получали? Сейчас рассматривали вопрос: правильно ли отразил ваш журнал образ нашего Мао Цзэдуна?
На обложке «Огонька» был напечатан в цвете крупный портрет Мао Цзэдуна и внизу подпись: фото В. Микоши. Я взглянул на снимок: Мао Цзэдун улыбался мне, и действительно, родинка с его лица исчезла.
Я попробовал объяснить, что, наверное, когда проявили негатив и напечатали портрет, то решили, что это пятнышко – дефект на плёнке, и заретушировали его, Когда меня отвезли обратно в гостиницу и я рассказал своим друзьям, для чего меня вызывали в ЦК, никто не рассмеялся.
— Если бы из-за этой родинки решили, что образ великого Кормчего отражён неправильно, ты бы сейчас подлетал к Москве, и больше бы мы тебя не видели!
Да! Наверное, я был не так далёк от этой ситуации…
Микоша В. В. Я наблюдал их кинооком [Текст] // Мегаполис-Экспресс. — М., 1991. — 2 мая. — Рубрика «Да, было время».