Недавно по телевизору показывали совхозного рабочего, который один выращивает шестьдесят голов скота. Передача называлась «Архангельский мужик».
Я поначалу подумал — про Ломоносова. И не ошибся. Потому что с экрана смотрел свободный от предрассудков, честный человек, прямодушный и, если можно так выразиться, социально смелый. Хорошие люди, сделавшие этот фильм, употребили в названии слово весьма модное в современных сочинениях на сельскую тему.
Однако мужик этот не просто мужик. Это был аграрий, фермер, работяга и умница. Это был, если хотите, государственный человек, прекрасно понимающий нужды державы. Ему наконец дали возможность работать по своему уму, по своему порядку, по своему понятию, и он показал, как это делается.
Он был рядовым рабочим на зарплате. И все было тихо, спокойно для ведомостей. Государство приплачивало за каждый килограмм продукции пятёрку, все получали зарплату, которую он называет «зряплатой», премиальные… И висел на Доске почёта.
И вот он перешёл на собственный риск. На подряд. Ему долго не давали. Люди, видевшие здравый смысл в его поступке и желавшие ему помочь, пострадали за свою приверженность к здравому смыслу.
А ведь он хотел всего ничего: чтобы государство, то есть мы с вами, не приплачивало за то, что продаётся дешевле, чем стоит на самом деле. Он считает, что шесть рублей на килограмм мяса — постыдная себестоимость. Не «пока ещё высокая», как любят нам пудрить мозги отдельные ответственные работники, а уже постыдная. Потому что на дворе уже конец двадцатого века, а она, себестоимость, все ещё пока высокая.
Теперь себестоимость его продукции в два раза ниже совхозной. А когда он добьётся возможности удвоить опекаемое стадо, она снизится ещё вдвое. Он умеет считать. Он подсчитал, что десять таких аграриев, как он, выполнят план всего совхоза, в одной конторе которого сидят двадцать два чиновника. Потому что ему выгодно. Потому что он — заинтересованное лицо. Потому что он — в прямых правовых отношениях с государством.
И вот здесь я уже слышу возмущённый вопль. Этот вопль раздаётся всякий раз, когда заходит речь о выгоде отдельно взятого лица. При этом забывается, что открытая выгода отдельно взятого лица — это наша с вами общая выгода.
Этот вопль исходит отнюдь не из одних начальственных уст. Если хотите знать, начальство всегда отражает сложившееся настроение. Иначе б оно просто не удержалось. Этот вопль, друзья мои, исходит из наших с вами передовых глоток.
Мы терпеть не можем, когда кому-нибудь из нас выгодно. Мы готовы топтаться в очередях, тянуть волынку на службе, горячиться на собраниях, голосовать за что-то такое, о чем даже не расслышали. Но когда кому-нибудь выгодно, это — позвольте! Мы и в газету сообщим, и прокурора кликнем, и милицию вызовем.
Как это так — выгодно? Где же справедливость? Я не получаю, а он получает? Да. Я не получаю потому, что я сачок и пустозвон. А он получает, потому что он — трудяга. Я ничем не рискую, а он — рискует. И пора это наконец понять в государстве трудящихся. И вот, когда мы это поймём, тогда у нас и переменится мышление.
Но тут меня дожидается более серьёзное, я бы сказал политическое, предостережение: а он — кулак! Знакомое слово! И не про того кулака, что кулак, нет!
Так, бывает, обзывают умных, предприимчивых, хозяйственных председателей колхоза: — Он-де одну выгоду ищет. Он только и знает, что под себя гребёт. У него снега зимою не выпросишь. А вам надо непременно выпросить? Что это за несчастье такое — жить с протянутой рукой? У государства выпрашиваем. в крепких хозяйств выпрашиваем… Как можно выпрашивать кусок хлеба, да ещё с полным правом, да ещё, чванясь своей передовой сущностью?
Мы благородно воюем с потребительским мироощущением отдельной части нашей замечательной молодёжи. Созываем симпозиумы, Коллоквиумы, пишем трактаты и защищаем диссертации, которые и защищать не надо, поскольку никто на них и не думает нападать, хотя пора уже и напасть. Потому что потребительское мироощущение заложено в самой практике взаимоотношений крепких самоокупаемых предприятий с квёлыми и убогими.
Эта практика все ещё освящена координирующими департаментами, которые сажают на молчаливую работящую лошадь крикливую ворону, взвешивают их на электронных весах, делят на дисплее общий вес пополам и рапортуют о своём суммарном прекрасном внешнем виде, распрямляя грудь для наград. И мы ведь с вами, братцы, нередко аплодировали фокусам, против которых сами же внутренне возражали.
Аплодировали, как-то странно толкуя понятие о справедливости, как-то странно подзабывая в суматохе политическую формулу социализма — от каждого по способностям, каждому — по труду. Не замминистры виноваты, братцы, ой, не одни замминистры. А виновато наше чванливое презрение к самостоятельности, к правосознанию, к самим себе, к своим детям, к тому, что теперь называется словами — человеческий фактор.
Я рассказал об этом аграрии просто потому, что мне нравятся талантливые люди. Бездарные не нравятся, горлохваты не нравятся, демагогов сторонюсь., а талантливый человек вызывает во мне весёлое чувство соучастия потому, что он делает то, что сделал бы и я, если бы умел. И я, в меру моих сил. стремлюсь помочь ему чем могу потому, что талант, профессионализм — это красиво. это облагораживает душу и украшает жизнь Талант — постоянный объект вражды и зависти серых бескультурных грамотеев и начётчиков и взмывших волею случая чванливых пустозвонов.
И, разговаривая о человеческом факторе, мы почему-то очень мало говорим об индивидуальных особенностях отдельно взятого лица, постоянно норовя размыть эти особенности в испытанном, привычном постылом потоке валового навального жизнеисчисления.
Если мы так уж эрудированы, что не обходимся без цитат, давайте процитируем Ленина: талант — редкость.
…Многих талантливых людей напомнил мне тот аграрий. И все они похожи, как братья. Потому что у таланта есть одно общее сходство: талант. Это — деловые люди, инициативные люди. предприимчивые люди.
И тут я снова слышу ворчание начётчиков. Слова эти — деловой, предприимчивый, инициативный — какие-то непривычные. На них имеется какой-то ненашенский оттенок. Они как бы закатились к нам из-за бугра.
Конечно, терпеть их приходится, поскольку они попадаются в высоких докладах, но положа руку на сердце… Слушайте. снимите руку с сердца, не мешайте, пускай тукает. Стыдно считать эти слова ненашенскими. Нашенские это слова, искон веку нашенские. Просто они долго пережидали угрюмое бюрократическое всезнайство, которое отшвырнуло их, чтобы не путались под чугунными ногами исторической поступи. И, слава богу, наконец выяснилось. что надежда на благоденствие, на полноту жизни находится все-таки не в небывалых чугунных ногах, а в здравом смысле этих достойных прекрасных слов.
Однако оппоненты мои не унимаются, все ещё пугают честный народ: — Есть-де в этой инициативности и самостоятельности что-то все же капиталистическое…
Это ж он. знаете, от рук отобьется. ваш предприимчивый… Это ж он. прямо страшно сказать… Сказали бы, но в свете последних решений пока воздержимся…
Неужели не надоело? Да заколись они в доску, ваши постоянные оглядки на окружающую среду! Все же гораздо проще. Просто-напросто нам надоело продолжать платить за то, за что мы уже хорошо заплатили, и при этом ещё изнывать в очередях.
Нам предстоит поменять не замминистров на замминистров и не шило на мыло, а — мышление. То есть преодолеть сопротивление материала, из которого в немалой степени сами состоим.
И вот, когда мы его преодолеем. этот материал, тогда и наступит обновление.
С Новым годом!
Лиходеев Л.: Сопротивление материала [Текст] : [фельетон] // Известия. — М., 1987. — 1 янв.