Герой арбузовской «Иркутской истории» Сергей говорит: «Не показывайте мне то, что я сам знаю». Это говорит зритель — тот, для кого мы работаем. И приходит он в кино отнюдь не для того, чтобы поприсутствовать на счастливом или несчастливом завершении вымученных недоразумений Маши или Саши. Он идет к нам, чтобы разобраться в самом себе, в людях, в их «проклятых» вопросах, которые жизнь, сложная, неожиданная, стремительная, задает каждому из нас.

Сергей приходит за ответом. Как и чем мы отвечаем ему?

Иногда мне кажется, что до сих пор в нас, людях искусства, точно живут два человека, беспрестанно борющихся друг с другом. Первый хочет серьезно, ответственно рассказать людям о том главном и важном, что волнует его. О том, чем живет страна, чем дышит, чем болеет. Хочет столкнуть своих героев в раздумьях, в отношении к происходящему… Второй наклоняется к первому, хватает его за руку, шепчет: «Не надо. Не стоит начинать. Все равно ничего не выйдет». И останавливает его где-то на полпути.

Вот так рождается фильм — замахнувшись и отдёрнув руку от того, что жжет. Это не просто и не случайно. Корни — в нашем недавнем прошлом, когда в искусстве, как в технике, существовали для всего нормативы — для героев, ситуаций, конфликтов, выходить за которые не только не рекомендовалось, но и было совершенно непозволительно. Привычка эта гнездится в нас и по сей день. Мы сами пугаемся собственной смелости, заговаривая о насущном, остром, выходящем за пределы шаблона. И тогда пытаемся обойти острые углы, что-то вычеркнуть, что-то замять. Пора, казалось бы, понять: о правде нужно говорить со всей гражданской страстью. Как раз здесь последовательности и не хватает в первую очередь у самих художников.

Юрий Нагибин и Алексей Салтыков поставили хороший фильм «Председатель». Меня заинтересовала картина, потому что я увидел в ней искреннее, неподдельное стремление писателя и режиссера к правде, которую ждет наш зритель. Но картина огорчила меня, потому что, начав строгий и беспощадный разговор о нашей жизни, Нагибин и Салтыков оборвали его. Вопросы, поднятые фильмом, действительно выстраданы, но добраться до корней беды авторы не то что не сумели, а будто не захотели. А вторая серия фильма наподобие греческого deus ex machina с легкостью необыкновенной зачеркнула трагизм первой, свела на нет те противоречия, которые живы и сегодня, требуя вмешательства и разрешения. И чтобы решить их, советскому человеку, тем более председателю, каким его играет М. Ульянов, придется еще много работать, спорить и драться.

Представьте себе зрителя, который смотрит такой фильм. Зрителя, который знает не меньше нас с вами и который не только спрашивает, но еще жаждет услышать ответ художника. Половинчатый фильм ответа ему не даст.

Действительность входит в кинематограф новыми, сложными явлениями, о которых и речи не было прежде. Человек в фильме перестает быть картонной фигурой, деталью плаката. Герои пытаются задуматься, оценить окружающую их жизнь. От самого художника — и ни от кого другого — зависит, сумеет ли он рассказать о подлинной борьбе, какой живет современник.

Эти беды относятся и к тем, кто начинал свой путь в искусстве до XX съезда партии, и к молодежи, которая часто уходит в сторону от кардинальных проблем современности.

И тут я хотел бы сказать несколько слов о молодых, начинающих режиссерах.

Я помню, как десять-двенадцать лет назад мы, тогда выпускники ВГИКа, только что пришедшие в кинематограф, почти все переболели той же болезнью, что и наши нынешние молодые коллеги, — выказать в первом-втором фильме все свое профессиональное умение, да так, чтобы прежде всего зазвучало режиссерское «я».

high-school-admissions-info-home

Можно, конечно, ошеломить эффектами. Их, наверно, запомнят. Можно увлечь каскадом приемов. Не исключено, что они понравятся. Но в душу западет тот фильм, где художник стремится помочь человеку утвердить чистое, настоящее, отметая фальшь и несправедливость. Об этом будет долго и серьезно думать каждый зритель.

В дни IV Московского международного кинофестиваля в Кремлевском Дворце съездов я видел фильм Михаила Богина «Двое». Я и сейчас с радостью вспоминаю спокойную, мужественную простоту этой картины, которая говорит уму и сердцу больше любого изыска.

В зале вспыхнули долгие аплодисменты, когда героиня, глухонемая девушка, начала танцевать, не слыша ни единого звука. Это была победа двух молодых людей, сумевших подняться выше маленьких, мещанских представлений о счастье, это была победа человеческой воли, мужества, достоинства.

Режиссер не прибегал для этого к усложненной изобразительной форме, все в картине выражено просто, внутренней значимостью характеров, поэзией и чистотой отношений.

Строгость и четкость мысли привели Богина к четкой и строгой форме. Вероятно, он меньше всего думал о том, как прозвучит его режиссерское «я» в первом фильме. Его волновали судьбы героев. Но именно серьезное, глубокое стремление постигнуть жизнь открыло нам художника.

Исследование огромных сдвигов времени и малейших движений человеческой души — все это требует от нас мужества, честности, умения идти до конца вместе с героем и вместе со зрителем.

А иначе зачем то, что мы делаем?


Чхеидзе, Р.: «Смысл работы» / Р. Чхеидзе // Искусство кино. — 1965. — № 10. — 31 октября. — С. 11–12.