Герой арбузовской «Иркутской истории» Сергей говорит: «Не показывайте мне то, что я сам знаю». Это говорит зритель — тот, для кого мы работаем. И приходит он в кино отнюдь не для того, чтобы поприсутствовать на счастливом или несчастливом завершении вымученных недоразумений Маши или Саши. Он идет к нам, чтобы разобраться в самом себе, в людях, в их «проклятых» вопросах, которые жизнь, сложная, неожиданная, стремительная, задает каждому из нас.
Сергей приходит за ответом. Как и чем мы отвечаем ему?
Иногда мне кажется, что до сих пор в нас, людях искусства, точно живут два человека, беспрестанно борющихся друг с другом. Первый хочет серьезно, ответственно рассказать людям о том главном и важном, что волнует его. О том, чем живет страна, чем дышит, чем болеет. Хочет столкнуть своих героев в раздумьях, в отношении к происходящему… Второй наклоняется к первому, хватает его за руку, шепчет: «Не надо. Не стоит начинать. Все равно ничего не выйдет». И останавливает его где-то на полпути.
Вот так рождается фильм — замахнувшись и отдёрнув руку от того, что жжет. Это не просто и не случайно. Корни — в нашем недавнем прошлом, когда в искусстве, как в технике, существовали для всего нормативы — для героев, ситуаций, конфликтов, выходить за которые не только не рекомендовалось, но и было совершенно непозволительно. Привычка эта гнездится в нас и по сей день. Мы сами пугаемся собственной смелости, заговаривая о насущном, остром, выходящем за пределы шаблона. И тогда пытаемся обойти острые углы, что-то вычеркнуть, что-то замять. Пора, казалось бы, понять: о правде нужно говорить со всей гражданской страстью. Как раз здесь последовательности и не хватает в первую очередь у самих художников.
Юрий Нагибин и Алексей Салтыков поставили хороший фильм «Председатель». Меня заинтересовала картина, потому что я увидел в ней искреннее, неподдельное стремление писателя и режиссера к правде, которую ждет наш зритель. Но картина огорчила меня, потому что, начав строгий и беспощадный разговор о нашей жизни, Нагибин и Салтыков оборвали его. Вопросы, поднятые фильмом, действительно выстраданы, но добраться до корней беды авторы не то что не сумели, а будто не захотели. А вторая серия фильма наподобие греческого deus ex machina с легкостью необыкновенной зачеркнула трагизм первой, свела на нет те противоречия, которые живы и сегодня, требуя вмешательства и разрешения. И чтобы решить их, советскому человеку, тем более председателю, каким его играет М. Ульянов, придется еще много работать, спорить и драться.
Представьте себе зрителя, который смотрит такой фильм. Зрителя, который знает не меньше нас с вами и который не только спрашивает, но еще жаждет услышать ответ художника. Половинчатый фильм ответа ему не даст.
Действительность входит в кинематограф новыми, сложными явлениями, о которых и речи не было прежде. Человек в фильме перестает быть картонной фигурой, деталью плаката. Герои пытаются задуматься, оценить окружающую их жизнь. От самого художника — и ни от кого другого — зависит, сумеет ли он рассказать о подлинной борьбе, какой живет современник.
Эти беды относятся и к тем, кто начинал свой путь в искусстве до XX съезда партии, и к молодежи, которая часто уходит в сторону от кардинальных проблем современности.
И тут я хотел бы сказать несколько слов о молодых, начинающих режиссерах.
Я помню, как десять-двенадцать лет назад мы, тогда выпускники ВГИКа, только что пришедшие в кинематограф, почти все переболели той же болезнью, что и наши нынешние молодые коллеги, — выказать в первом-втором фильме все свое профессиональное умение, да так, чтобы прежде всего зазвучало режиссерское «я».
Можно, конечно, ошеломить эффектами. Их, наверно, запомнят. Можно увлечь каскадом приемов. Не исключено, что они понравятся. Но в душу западет тот фильм, где художник стремится помочь человеку утвердить чистое, настоящее, отметая фальшь и несправедливость. Об этом будет долго и серьезно думать каждый зритель.
В дни IV Московского международного кинофестиваля в Кремлевском Дворце съездов я видел фильм Михаила Богина «Двое». Я и сейчас с радостью вспоминаю спокойную, мужественную простоту этой картины, которая говорит уму и сердцу больше любого изыска.
В зале вспыхнули долгие аплодисменты, когда героиня, глухонемая девушка, начала танцевать, не слыша ни единого звука. Это была победа двух молодых людей, сумевших подняться выше маленьких, мещанских представлений о счастье, это была победа человеческой воли, мужества, достоинства.
Режиссер не прибегал для этого к усложненной изобразительной форме, все в картине выражено просто, внутренней значимостью характеров, поэзией и чистотой отношений.
Строгость и четкость мысли привели Богина к четкой и строгой форме. Вероятно, он меньше всего думал о том, как прозвучит его режиссерское «я» в первом фильме. Его волновали судьбы героев. Но именно серьезное, глубокое стремление постигнуть жизнь открыло нам художника.
Исследование огромных сдвигов времени и малейших движений человеческой души — все это требует от нас мужества, честности, умения идти до конца вместе с героем и вместе со зрителем.
А иначе зачем то, что мы делаем?
Чхеидзе, Р.: «Смысл работы» / Р. Чхеидзе // Искусство кино. — 1965. — № 10. — 31 октября. — С. 11–12.