— Во-первых, я хочу спросить, считаете ли вы себя диссидентом, хоть вас и не арестовывали, но картины ваши запрещали. Как вы оцениваете себя в этом плане во время советской власти?
 
— Интересно. Я никогда не задавался таким вопросом. Никогда не собирался классифицировать себя как диссидента. Я точно знал, что партийная власть идёт не тем путём, каким должна идти. Я верил и, грешным делом, верю и знаю, что коммунизм как идея ничего общего не имел с той политикой, которая насаждалась в течение многих лет и которая вылилась, скажем так, в «безклубенковщину» (Безклубенко — деятель ЦК партии Украины). И ничего общего с ним я никогда не имел, а власть считаю если не враждебной мне, то чужой.
 
Я был в душе, наверное, коммунистом, хотя сам себя им не считал, но думаю, что, отстаивая идею коммунизма, вкладывал в это понятие Христа (как одного из первых коммунистов) и Сковороду (как одного из последователей Христа и идеолога истинного коммунизма). Я знал, что настанет время, когда вся эта «безклубенковщина» исчезнет. В этом я был заинтересован, не сговариваясь ни с Линой Костенко, ни с Иваном Драчом, ни с Иваном Дзюбой. Я не представлял себя членом какого-то общества, группы, но, безусловно, чувствовал единомышленников. Думаю, что на смену «безклубенковщине» (хоть я и огрубляю — понятие это на самом деле намного шире, чем само слово) теперь пришла вроде бы противоположная волна.
 
— Свобода пришла.
 
— Я не могу назвать её свободой. Знаете почему? Потому что теперь мы (не знаю, как Драч, Винграновский, Костенко) не стали более свободными. Мы были лично свободными тогда и остаёмся такими. Но думаю, что многие силы, сегодня сделав ставку на коммерциализацию культуры, покушаются на эту внутреннюю свободу.
 
— Но ведь невозможно быть независимым до конца, абсолютно. Независимость всегда должна быть чем-то ограничена.
 
— Дело в том, что сегодняшняя ставка на буржуазность, в принципе, — ставка на антихристианство, а значит, на несвободу. А это всегда объединяется с антикоммунизмом.
 
— Но при коммунизме был атеизм.
 
— При коммунистах не было коммунизма. При так называемых коммунистах.
 
— Но ведь учение Маркса так же осуждает религию.
 
— К сожалению. Поэтому я не марксист.
 
— Что же тогда вкладывается в понятие коммунизма?
 
— Я не зря начал разговор о Христе, не зря вспомнил о Сковороде. Я думаю, что у Маркса, возможно, стоит использовать другое зерно — о зависимости.
 
— Свобода как осознанная необходимость?
 
— Это само собой. Но я ещё хочу найти рациональное зерно в марксизме, хоть и сложно. Ведь марксисты отрицали первичность духа. А в конце концов, всё начинается с духа, и дух руководит поведением человека, самой жизнью. Давно об этом я не размышлял, но вы спровоцировали. Давно не пытался уточнить для самого себя жизненное кредо. Когда мне в 60-70-х годах предложили вступить в партию, я отказался, сказав, что недостоин. На самом деле я знал, что просто не имею права быть членом партии, считая партийную власть ошибочной. Я не сказал — враждебной. Но чужой. Благодарю, что вы спрашиваете меня об этом. Если даст Бог, сниму ещё два фильма, а третий хотел бы снять про коммунизм.

Вчерашний просмотр фильма «Чернобыль. Завещание» в Доме кино — это не премьера. Были показы. Сознаюсь. Об этом не знают ни в Киеве, ни в Москве. Первый (на кассете) — в Сковородинском обществе в городе Хмельницкий. Там проводилась конференция на тему «Гуманизм в эпоху глобализма».

Когда меня туда пригласили, мне показалось, что это тема «Глобализм и антиглобализм в современном мире». Я очень обрадовался, потому что она — из важнейших сегодня. Вдумайтесь, ведь сейчас и глобализм, и антиглобализм как мироустройство — это крайности. Если уж говорить о коммунизме как о квинтэссенции этих полярных позиций, то в их синтезе — истина. Именно об этом я и хотел снять фильм.

— То есть коммунизм — нечто такое универсальное, куда каждый может включить всё, что ему хочется?
 
— Начиная с Бога. И завершая Богом.

 

 

О ЧЕРНОБЫЛЕ И ДОЛГЕ

 
 
— Возвращаясь к теме, поскольку вы сняли восьмой фильм о Чернобыле, почему вы за эту тему взялись, так оперативно откликнулись и продолжаете её до сих пор? Это долг?
 
— Вы знаю, я не любитель красиво говорить, что я там хочу напомнить людям и так далее. Думаю, когда в 1986 году это произошло, я, ещё не побывав в зоне, уже ощутил, что это такое, из психологической атмосферы в Киеве. Я в это время работал на ЦСДФ над документальным фильмом «Майское утро» про коммуну 20-30-х годов в глухом алтайском селе. Я поехал в Киев 27 апреля, потому что приближались майские праздники. Моя жена, работавшая в Институте геофизики, была шокирована произошедшим (аварией в Чернобыле). Мы позвонили детям в Москву, чтобы они не приезжали. Но они приехали, и 1 мая, перед тем как ехать к моей маме, я вышел на балкон, чтобы посмотреть, откуда дует ветер. Не оттуда ли? Увидел чёрные тучи с той стороны. Детей отправили назад. Четвёртого я сам должен был ехать в Москву. И я сказал себе: что ж я делаю? Теперь необходимо снимать только про это. Я готов был остановить работу над «Майским утром», чтобы начать снимать о Чернобыле. Мне было сказано: «Туда не пустят. Если хочешь, пиши письмо в ЦК. Получишь разрешение — пожалуйста». Написал Горбачёву. Две недели было тихо, потом из Госкино позвонили: пришёл ответ из ЦК, готовьте группу. Так начался «Колокол Чернобыля». Мы приехали в зону.
 
— А вы знали, что это опасно?
 
— Естественно, знал, что опасно, даже страшновато было. Но ведь таково дело документалиста: если сразу не снимешь, исчезнет и больше никогда не повторится. Значит, необходимо это сейчас зафиксировать. Мы оказались в атмосфере, как будто началась атомная война. Во времена холодной войны, когда нас всех кормили пропагандой, я именно так это и представлял.
 
Вчера на премьере спросили: как бы я хотел показывать свой фильм? Я очень хотел бы все восемь фильмов показать подряд. Хоть и понимаю, что это трудно.
 

Сделав первый фильм, я столкнулся со страшным сопротивлением. Нас потянули в ЦК. Обвинили в том, что мы занимаем антигосударственную позицию. Летом 1987 года был суд над «виновниками» чернобыльской аварии. Появились люди, готовые рассказать правду про суд. Мы хотели показать, что состояние официальной лжи уже на грани. Один очень интересный немецкий журналист спросил: почему вы всё время говорите о политике. Вы спросите: вы за энергетику или против. Для того чтобы ему ответить, я сделал фильм «Чернобыль рядом». Про то, что такое атомная энергетика.

— Поэтому постоянно возвращались к теме Чернобыля?
 
— Да, постоянно, упрямо, словно сумасшедший... Потому что для меня Чернобыль — это знак. Знак Бога. Свидетельство очень близкого Страшного суда. Мне, естественно, жаль моих детей, внуков, дорогих мне близких людей. Поэтому и возвращался и во второй, и в третий, и в пятый, и в седьмой, и в восьмой... Будто это могло спасти кого-то... Но, судясь по всему, все мы, или почти все, ничему не учимся, никак не хотим измениться. Не боимся Божьего суда. Наверное, уже, видит Бог, пора понять, пора поумнеть. Сколько уроков, сколько примеров, сколько предостережений всем... Неужто не видят? Не слышат?.. Воистину Бог — милосерден и терпению его нет конца. И если человечество всё-таки погибнет, то случится это по нашей с вами самоубийственной вине, глупости и гордыне...


Если я не успел, не сумел спасти от гибели маленькую девочку Иринку с необычной странной фамилией Суббота, то, может быть, спасу хоть кого-то, хоть какую-нибудь неизвестную мне девочку с необычной фамилией — Воскресенье.

 

О ЗАМЫСЛАХ И НЕРЕАЛИЗОВАННЫХ ИДЕЯХ

 

 
— Как возник замысел и как удалось осуществить фильм «Исповедь перед Учителем»?
 
— В 1995 году отмечался столетний юбилей Александра Петровича Довженко, моего учителя, учителя моих друзей, однокурсников. Я не мог не откликнуться на это событие. Мне казалось наиболее правильным честно исповедаться перед ним в этот год. И я исповедался, и все его ученики, кого я смог найти. И словно в ответ прозвучали его слова, исповедальные слова из его дневников, о которых мы тогда, когда общались с ним, естественно, не могли знать... Так, словно сама собой возникла композиция фильма, сам фильм «Исповедь перед Учителем». И эти наши исповеди словно ещё больше объединили нас с дорогим, бессмертным художником-страдальцем, мудрым нашим Учителем.
 
— Взаимоотношение между критиком и зрителем: как вы относитесь к этому и чем для вас эти взаимоотношения ценны?
 
— Когда снимаешь фильм, то делаешь его, естественно, не только для своего удовольствия, хотя момент этот, безусловно, всегда присутствует. Снимаешь для зрителя, для того, чтобы как можно больше людей разделили с тобой твои мысли, и чем больше людей, тем лучше. Каждый зритель в конце концов критик, так же, как и всякий критик — зритель. Ни больше и ни меньше. И чем больше людей-зрителей-критиков захватит художник в свой мир, и чем больше появится у него единомышленников, и чем больше людей полюбит и примет его мир, тем счастливее будет себя ощущать художник. А иногда, жаль, не слишком часто, автор делает счастливым зрителя-критика, и тогда это особое счастье художника, разделённое счастье. Оно вдвое больше.
 
— Один из замыслов вы сегодня упомянули. А какие идеи не реализованы?
 
— Мечтаю сделать фильм о церкви, о её свете, о её деятелях, дорогих и знакомых мне, про подвиг священства. Мечтаю сделать фильм о любви, о её значении для творчества, для жизни, на примере истории жизни дорогого мне, выдающегося писателя. О любви, которая сама была актом творчества. О третьем замысле, третьем фильме, третьем желании я уже говорил вам. В нём, кроме всего остального, я хотел бы исповедаться перед своей мамой... А может, это сделать в первом фильме? Таковы мои планы, мои желания. (Торопись! Торопись исповедаться!) Но пусть будет не как я хочу, а как хочет Бог.
 
Беседу вела Лариса Брюховецкая
 

Роллан Сергиенко: «Очарованная душа : книга жизни и творчества кинорежиссёра Роллана Сергиенко» / Союз кинематографистов России, Московский клуб документального кино имени Джеммы Фирсовой и Владислава Микоши "Окно в Россию. Связь времён" ; [редактор-составитель И. Н. Гращенкова] 2021 г c. — (494-498)