«Под властью Адата» — одна из картин, посвященных дореволюционному Кавказу. Одна из попыток дать на экране нашу собственную восточную «экзотику», нашу собственную, не скроенную по американскому шаблону, «ориентальную» фильму. И попытка, пожалуй, наименее неудачная.
В этой фильме меньше всего отвлеченной абстрактно-сказочной романтики «Дины Дза-Дзу» и грешащих излишней прямолинейностью приключенчески примитивных форм «Абрек-3аура». Она несколько суше, строже, но, пожалуй, и глубже их. В ней более четкая, более определенная установка на быт, на формы жизненного уклада дореволюционного Кавказа, не прикрашенная излишним романтизмом Марлинского и наивной экзотикой Чарской. Правда, установка эта не всегда и везде уверена, продумана, крепка. Быт, взятый в аспекте только лишь одних древних обычаев и прошлых традиций, грешит излишней, и не во всем оправданной, однобокостью. Ведь, не всегда же кавказские горцы воевали, и не единственной же основой их жизни были законы Адата. Не прощупаны здесь более простые, обычные, будничные формы их бытового уклада.
Сценарий берет слишком осторожно, поверхностно тему, в сущности, совсем не новую. «Темное царство» законов Адата, трагическая власть мертвых обычаев над живыми людьми, укладывается в семейную драму на фоне легкой перестрелки с царскими приставами. Но даже и эту, не слишком новую, тему можно было заострить, углубить до большой трагической мощности.
Но сценарий пытается дать более понятную для нас трагедию — трагедию эпохи, трагедию народа, коллективистической психики в суровых рамках древних обычаев, и разжижая, разрыхляя сюжет, беспомощно мечется от части к целому, от фона к действию, от примеров к выводам, в сущности не давая нигде нужной силы и напряжения. Романтика любви, романтика древних законов, романтика борьбы за независимость, все это, перетянутое каркасом незатейливого сюжета, расплывается на отдельные планы, на отдельные эпизоды, не дающие нигде единой тематической и художественной стройности.
По этой же линии развития устремляется и режиссер, покорно следующий указке сценария. Он честно строит кадры, комбинирует крупные и общие планы, планирует массовки, нигде ни на йоту не повышая и не углубляя и без того уже художественно — расплывчатых форм сценария. Касьянов — «просто режиссер», но, отнюдь, не постановщик. Его честная выдумка не простирается дальше открыток с кавказскими видами. Его счастье, что Кавказ снимается в настоящем Кавказе, на натуре, а не в ателье. Иначе это был бы второй «Минарет смерти».
Натура выручает Касьянова. Кавказ, все же, остается настоящим Кавказом. Оттого здесь нет того слащавого «ориентализма», той нелепой «экзотики», на которую так падка Америка. Здесь все — настоящее, подлинное, без «сумления». И потому так удачны отдельные кадры, которые не сумела испортить даже беспомощность актеров. Надолго запомнились фигуры всадников, отражающиеся в беспокойной поверхности озера и скользящие тени верблюдов на песке уходящей в пространство пустыни.
Может быть, поэтому так приятно-правдивы в картине настоящие горцы. Не всегда в кино хороши не-актеры. Но здесь эти «всамделишные» горцы неотделимы от природы, плоть от плоти ее. И фальшиво-театральные переживания героини (Касьяновой) рядом с ними кажутся ненужной бессмысленной «обидой» Кавказу.
Два партнера Касьяновой оставляют значительно лучшее впечатление. Может быть, просто потому, что они более от Кавказа, выглядят более настоящими, чем она.
Абрамов А. «Под властью Адата» // Кино-фронт АРК. 1926. № 2-3.