Прокладывать новые пути. Нельзя жить, не заглядывая в завтрашний день

Мы живем сейчас под знаком близящегося XXVII съезда партии, документы которого определят программу нашего бытия, и ни одна сфера действительности — ни промышленность, тяжелая или легкая, ни сельское хозяйство, ни наука, ни искусство — не будет в них оставлена без внимания, каждая найдет свое место в общем своде стратегии и тактики КПСС.

В любом деле, а в искусстве особенно, нельзя жить, не заглядывая в завтрашний день, не стараясь понять, какими путями к нему предстоит идти. Вот почему и нам накануне съезда важно задуматься о перспективах своей работы, о главных ее задачах и проблемах. Искусство не только отображает жизнь, оно на нее влияет, оно ее прогнозирует. В лучших своих произведениях искусство оказывается как бы мостом между прошлым, настоящим и будущим, ставя перед обществом животрепещущие вопросы. Пусть само искусство решить их не может: важно с партийной, гражданской страстностью обнажать суть социальной проблемы, взволновать ею людей, заставить их думать над путями ее решения — уже этим искусство внесет свой вклад в наше общее движение вперед. Сегодня сам характер задач, выдвигаемых партией, требует от кинематографистов говорить с экрана по существу, серьезно, остро. Этого требует время. Что мешает сегодня появлению ярких, глубоких, интересных зрителю произведений? Может быть, недостатки тематического планирования, точнее, рамки основных тематических направлений, отводящих то или иное количество плановых единиц сценариям строго определенной тематики. Лично я против подобной определенности ничего не имею: действительно, жизнь надо отражать всесторонне, надо, чтобы и сегодняшний день, и история нашей страны получали на экране освещение и широкое, и полное. Нельзя только относиться к этим тематическим рубрикам как к догме, втискивая сложность живых процессов развития общества в контуры умозрительно прочерченных границ. У нас, мне кажется, вполне хватает фильмов, представляющих плановые тематические рубрики. Не хватает фильмов о людях — живых, конкретных, с неповторимой судьбой, характером, мироощущением. Мы то ли боимся, то ли ленимся заглянуть поглубже во внутренний мир человека. Хорошо, если нам удается охватить десятую часть реального диапазона сложностей человеческого характера и человеческих взаимоотношений. Как только дело доходит до острых конфликтов, трудных и нерешенных общественных проблем, мы нередко спешим их притупить и сгладить.

Если, скажем, в фильмах наших среднеазиатских студий ставится тема интернационализма, то события, как правило, относятся ко временам гражданской войны. Конечно, в историю заглядывать необходимо, но нелишне вспомнить о том, что и сегодня проблемы, связанные с межнациональными отношениями, дают о себе знать, поворачиваясь иными гранями. Об этом не раз напоминали нам партийные документы. Сколько крупнейших строек в одной только Средней Азии поднимает людей с насиженных мест, вырывает из привычного уклада жизни, объединяет в большие и малые интернациональные коллективы, сколько смешанных семей возникает! И сколько в связи с этим проблем, не только радостных, но и болезненных явлений...

Проблему женской эмансипации мы тоже склонны относить к тем годам, когда женщина-мусульманка осмелилась сбросить чадру. Но какое множество сегодняшних конфликтов и сложностей в этой проблеме! Да, мы гордимся местом, которое заняла женщина на производстве, в науке и искусстве, в общественной жизни. Но вместе с тем, и это не секрет, многое упущено в воспитании детей, резко сократилась рождаемость (а это чревато опасными последствиями не только в плане демографическом, но и в нравственном), осложнились взаимоотношения полов. Хочется уже поумерить темпы всеобщего уравнения в правах и обязанностях, вернуть кое-что из растерянного по пути, чтобы женщины снова могли почувствовать себя женщинами, а мужчины — мужчинами.

Мои молодые коллеги нередко жалуются, что не могут найти интересную тему для фильма. Не знаю, не знаю... Быть может, мне просто повезло, что я участвую в работе советских и партийных органов и потому постоянно сталкиваюсь с таким множеством разнообразнейших, прямо-таки рвущихся на экран явлений и фактов, что жизни не хватит, чтобы их отразить. Недостает не проблем, а нашей смелости говорить со всей остротой, конфликтностью, драматизмом.

Что занимает меня лично? Прежде всего — проблема взаимоотношений человека и природы. Она актуальна во все времена, но сегодня — как никогда прежде. Если взглянуть с этой точки зрения на то, что происходит хотя бы только в нашей республике, то ситуация окажется более чем тревожной. Скажем, в Киргизии десять миллионов голов овец, с приплодом — примерно пятнадцать-семнадцать миллионов, это семьдесят миллионов копыт. Прибавим сюда рогатый скот, лошадей, получится сто миллионов копыт. Копыта эти вызывают эрозию почвы, губят природу, а планы по мясу, шерсти, молоку все время прибавляются. Видимо, у тех, кто составляет эти планы, нет умения взглянуть на проблему комплексно, осознать, что и у земли есть свой естественный КПД. Понятно, что стране нужны и мясо, и все иные продукты животноводства, но надо жить не только сегодняшним днем. Прекрасные высокогорные пастбища разрушаются, остаются голые камни. Надо думать не только о красивых сегодняшних сводках и рапортах, благодаря которым можно прославиться и получить награды, но о внуках, о том, что мы им оставим в наследство.

То же происходит по берегам рек. Их сегодня загоняют в железобетонные лотки, чтобы ускорить движение воды к орошаемым полям. Но из-за этого поймы, где прежде цвела многообразная естественная жизнь, превращаются в каменную пустыню: исчезает не просто красота и поэзия, исчезает сама жизнь. Мне уже пятьдесят лет, я помню Иссык-Куль, каким он был во времена моего детства, помню, какие вокруг были травы и пастбища, животные и птицы. Многое из всего этого отошло в область воспоминаний. Мелеет Иссык-Куль. Это проблема масштаба глобального.

Как гармонически совместить развитие агропромышленного комплекса, выполнение Продовольственной программы с соблюдением законов экологии? Мы, социалистическая держава, авангард человечества, обязаны найти для этого пути и указать ориентиры всей цивилизации. Если мы не научимся беречь природу, последствия нашей мирной деятельности могут оказаться не менее разрушительными, чем война.

Помимо экологии среды природной, сегодня встает вопрос и об экологии среды культурной. В бедные послевоенные годы двухкомнатный саманный дом казался замечательным жилищем. Потом стали мы зажиточнее, начали строить четырех-пяти-шестикомнатные дома с шиферными крышами — радости не было конца! А недавно я проехал по берегу Иссык-Куля, посмотрел на эти строения, вызывавшие такой энтузиазм еще десять лет назад, и вдруг обнаружил: как же они далеки от совершенства и не гармонируют с красотой берегов великого озера!

Мы стали богаче не только материально, но эстетически. Повидали многие страны, кто лично, кто аудиовизуально, могли бы поучиться тому хотя бы, как застраиваются морские побережья Болгарии, Румынии, Югославии. Строя сегодня, мы тоже обязаны думать не только о материальных потребностях, но и о художественном вкусе, о гармонии с природой. Ведь все, что мы возводим ныне, тоже останется в наследство потомкам.

В перечне проблем, который можно и умножить, немало и таких, что непосредственно связаны с жизнью кинематографа, с его социальной ролью. А роль эта сегодня становится все более важной, поскольку кинематограф — и искусство, и средство воспитания, и способ культурного проведения досуга, что особо существенно в плане недавно принятых постановлений о борьбе с пьянством и алкоголизмом. Если с этой точки зрения взглянуть на сложившуюся в нашей, например, республике ситуацию, то картина откроется не слишком радужная.

Так, во Фрунзе с 1965 года не строят кинотеатры, хотя за это время город разросся, появились новые микрорайоны, население выросло чуть не вдвое. То же во многих растущих городах — ощущается нехватка кинотеатров, спортивных сооружений, клубов. Вопрос этот прямо-таки стучится в двери. Дело не просто в прокате наших лент, а в создании комплексных очагов культуры в селах, поселках, городах, где люди могли бы также и общаться, встречаться с друзьями, посидеть за столиком в кафе и потанцевать, найти себе занятие по душе. Такие очаги культуры нужно сооружать до деталей продуманно, чтобы они служили людям если не века, то хотя бы десятилетия. Не секрет, что в Киргизии есть несколько сотен вообще бесклубных сел. А сколько клубов существуют лишь номинально, не выполняя своего назначения! Есть колхозы, построившие себе Дворцы культуры, но они закрыты на замок. Там и мебель, и ковры, и оборудование, но все это для престижа, для пускания пыли в глаза приезжим делегациям или проверяющим комиссиям. А люди, на чьи деньги, кстати, дома эти построены, лишены возможности ими пользоваться. То же и со спортивными сооружениями — доступ туда открыт лишь для членов местных команд, но не для студентов, школьников, всех тех, кто в свободное время хотел бы заняться физкультурой.

Об этих и иных проблемах пишут сегодня в газетах, им посвящены партийные постановления и государственные акты. Искусство не вправе оставаться в стороне! Именно кинематограф с его конкретной точностью в деталях, подробностях, с его способностью эмоционально заражать, увлекать людей может ускорить и процесс осознания их обществом, и их решение.

В становлении киргизского кино в свое время огромную роль сыграла документалистика. Ее школу прошли практически все будущие мастера художественного кино, она давала нам возможность и ближе узнать жизнь людей, и познакомиться с огромным множеством неповторимых характеров, учила стремлению к правде, да и сама становилась для игрового кино камертоном достоверности. Пожалуй, сейчас активность поисков в документалистике несколько снизилась, и даже подчас можно услышать вопрос: а не иссякла ли вообще эта жила?

Уверен, иссякнуть она не может, как не может иссякнуть сама жизнь. Могут оскудеть способности творческих работников, но не богатство тем, человеческих характеров, не жажда познания действительности, которые открывает кинодокументалистика. Я не мыслю себе раздельного существования двух этих видов кинематографа: документальное кино по глубине осмысления жизни должно быть художественным, художественное по верности правде жизни, точности и конкретности ее воссоздания — документальным. Этому кредо я стараюсь быть верен сегодня и, если выпадает время в перерывах между игровыми лентами, пишу сценарии документальных фильмов или сам их снимаю.

Перед «Потомком Белого барса» я сделал документальный фильм «Скульптор Ольга Мануйлова», героиня которого — один из зачинателей искусства ваяния в нашей республике. Когда я ее снимал, ей было уже за восемьдесят: она училась вместе с Маяковским, дружила с Чуйковым. По призыву партии вместе со многими другими русскими интеллигентами она поехала в Киргизию помогать становлению ее культуры, и сейчас многие из лучших наших скульпторов — ее ученики. Скульптуры Ольги Мануйловой венчают сегодня величайшие пики Средней Азии — пик Ленина, пик Поля Робсона, пик Коммунизма. Я бывал в ее мастерской еще в школьные годы, так что к работе над фильмом о ней относился как к сыновнему долгу. Меня всегда привлекала в документалистике возможность запечатлеть портрет человека, в особенности человека столь незаурядного — по трудолюбию, нравственной чистоте, врожденному чувству интернационализма.

А в прошлом году, когда я работал над «Потомком Белого барса», Кадыржан Кыдыралиев снял по моему сценарию фильм «Кузнец своего счастья» — рассказ о человеке, который из пятидесяти шести лет своей жизни сорок лет работает в сельской кузнице. Вместе с ним трудится и его жена, у них пятнадцать детей, все в семейном хозяйстве сделано его руками — от запчастей к «Жигулям» до ювелирных украшений, а потому и дети воспитаны в духе уважения к труду. Подобные люди меня всегда восхищают, и именно документальное кино позволяет воочию проследить их жизнь, работу, суть характеров.

Недавно я написал сценарий еще одного документального фильма-портрета — об Осмонкуле Кутманове, молодом директоре одного из совхозов в Ошской области. В 1978 году он взялся руководить самым отсталым хозяйством, а сейчас его совхоз едва не миллионер, много раз подряд завоевывал переходящее знамя ЦК КПСС, Совета Министров СССР и ВЦСПС. Буквально на камнях Кутманов взялся разводить коз, сдает лучший в стране пух на оренбургские заводы, благоустроил село, построил и детский сад, и клуб, и водопровод, изменил быт и бытие — сделал их богатыми, счастливыми, культурными. Можно ли проходить мимо таких замечательных людей! Ведь если и существует в мире чудо, то чудо это — человек, деятельный, духовный, преображающий своим трудом землю. От этих документальных героев прямой путь к героям моих художественных лент — пришедшему из эпоса батыру Кожожашу или художнику Мани, о котором рассказал Тимур Зульфикаров в сценарии, к постановке которого я приступаю.

Действие фильма происходит в средневековой Бухаре, в те времена профессия художника предполагала возрожденческую многогранность: нужно было уметь делать все — от гончарного кувшина до мавзолея, от ювелирного украшения до фрески. Менее всего увлекает меня воссоздание самой технологии работы художника, хотя, конечно, и это найдет на экране свое место; главное — исследовать предназначение художника, уникальность его личности. Судьба героя дает нам возможность рассказать о его любви, верности призванию, о его врагах и завистниках, о столкновении художника и времени. Это была жестокая эпоха: эмиры и ханы пытались сделать своей собственностью, приручить его талант, заставить работать только на них. Но талант и рабство несовместимы, талант художника может принадлежать лишь народу.

Хотя фон картины отодвинут в далекую историю, идейный смысл ее кажется мне необычайно современным, созвучным и сегодняшнему дню, и завтрашнему.

Сценарий Тимура Зульфикарова написан в необычной, ярко поэтической манере и такого же воплощения требует на экране. Мы хотим показать в нем красоту и природу Средней Азии, куда в своих странствиях приходит Мани. По всему фильму как рефрен к его сюжету пройдут титры-изречения Омара Хайама, Саади, других великих поэтов и мыслителей Востока, пройдут фоном архитектурные шедевры Бухары, Самарканда, Хивы, узоры, народные инструменты, предметы быта, орнаменты, миниатюры, которые представят на экране великое художественное наследие народов Средней Азии.

Хочется создать произведение глубоко интернациональное по духу. Существенно и то, на мой взгляд, что картина будет совместной постановкой «Киргизфильма» и «Таджикфильма».

У меня и прежде был опыт, думаю, успешный, совместной постановки — фильм «Лютый» я сделал в сотрудничестве с «Казахфильмом»; мне кажется очень важным объединять усилия республиканских студий: нельзя вариться в собственном соку, вместе у нас больше сил и возможностей для создания полноценных работ.

Киргизы и таджики тысячелетиями живут в добром соседстве, не омраченном ни войнами, ни конфликтами. Таджики еще с тех древних времен, когда они звались согдийцами, занимались земледелием, киргизы — скотоводством, между ними всегда происходил обмен, они помогали друг другу, оберегали друг друга. Наши дружба и братство обрели качественно иную — социалистическую — высоту за годы Советской власти.

Природа обеих республик дает в наше распоряжение огромное разнообразие и красоту пейзажей, множество отличных друг от друга этнических типов, а если к этому прибавить и наследие материальной культуры, и талант актеров, и мужество и мастерство наездников, то тем более очевидна плодотворность сотрудничества в сфере кино, где, к нашему сожалению, до сих пор попыток сделать что-либо общими силами не было.

Кроме сотрудничества в плане творческом для нас очень важно и сотрудничество сугубо технического характера. На «Таджикфильме» есть прекрасный съемочный павильон, есть цех обработки цветной пленки, есть лучший в Средней Азии зал перезаписи и озвучания.

Здесь позволю себе обратиться к производственной прозе нашей жизни. Кино, как никакое другое искусство, теснейшим образом связано с техникой, а ускорение технического прогресса, как известно, одна из наиболее насущных задач дня. Помогать ее выполнению, показывать значение наук и современных технологий, оснащения передовой техникой, поднимать средствами искусства престиж инженерных профессий предстоит и нам, кинематографистам. Так или иначе это не может не найти отражения в наших картинах.

Но на какой технике снимаются эти картины? Насколько современны технологии, по которым мы сами работаем?

Тут, увы, придется признать, что и на центральных студиях дело обстоит далеко не лучшим образом: и камеры, и пленка, и обработка пленки, и техника озвучания — все отстает от принятых в мировой практике параметров.

Особенно же удручающа ситуация на «Киргизфильме». У нас есть замечательные режиссеры, операторы, художники, они не раз доказывали свои творческие возможности. Их работы завоевывали награды и внутри страны, и на международных киносмотрах, принося лавры всей советской кинематографии. Но, наверное, во всем Советском Союзе нет другой студии, которая была бы лишена собственного съемочного павильона, цеха цветной проявки. У нас нет ни достаточного автопарка, ни техники звукозаписи, ни аппаратуры перезаписи. Мы вынуждены проявлять в Ленинграде, павильоны арендовать в Алма-Ате, перезапись делать на «Мосфильме» или на Ялтинской студии, костюмы брать всюду, где только можно их взять, у нас нет даже помещения для их хранения. Отсутствие технических средств усугубляется недостатками в организации труда, планирования производства. Каждый фильм делается с отчаянным напряжением, он обходится намного дороже, чем на других студиях. Он обходится дороже и в смысле человеческом: люди изматываются, болеют.

Вопросам технического перевооружения кинематографа, оснащению его самой совершенной техникой, перестройке организации съемочного процесса было посвящено постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О мерах по дальнейшему повышению идейно-художественного уровня кинофильмов и укреплению материально-технической базы кинематографии». Дело за малым — чтобы оно осуществлялось в наших практических делах.

Художник всегда живет жизнью своего народа. Для кинематографиста этот закон тем более непреложен, что фильмы его обращены к огромной аудитории, которая ждет разговора о том, что волнует ее, требует ответа сейчас, сегодня. Свою ответственность мы ощущаем постоянно, но надо бы, чтобы это чувство ответственности подкреплялось на практике большей самостоятельностью художника, возможностью говорить о том, что близко именно ему, задевает за живое его самого. Говорить, не откладывая на потом, на завтра и послезавтра, когда время притупит актуальность беспокоящих его сегодня проблем, говорить без боязливой оглядки на амбиции тех или иных ведомств, которые при этом могут быть потревожены.

И наконец, еще одно — последнее по счету, но не по важности. Сказать об этом считаю своим партийным и художническим долгом.

По инерции мы часто боимся фильмов, где разговор ведется с непривычной мерой проблемности. Сколько примеров, когда фильмы, с гражданственной отвагой вторгавшиеся в самую суть сложных вопросов жизни, с трудом преодолевали всяческие препоны при запуске и при сдаче, которые ставили люди, мягко говоря, весьма осторожные в суждениях. А потом эти фильмы становились гордостью нашего искусства! До сих пор не найдено противоядие от этой губительной осторожности.

Могу сослаться на собственный опыт. Меня давно беспокоило уродливое явление, которому партия объявила сегодня решительную борьбу, — пьянство. Всем известно, что народы Средней Азии лет тридцать назад вообще не знали алкоголя, разве что кумыс и бузу. В последние же десятилетия с пьянством приходилось сталкиваться как с явлением массовым, принимающим подчас формы просто катастрофические. А вместе с этим размывались, терялись замечательные традиции, всегда бережно хранившиеся у наших народов, — уважение к старшим, внимание к младшим, забота о женщине.

Сценарий «Улана» я начал писать в 1975 году, в 1977-м фильм вышел на экраны. «Пробивать» его было тяжело, некоторые из тех, от кого зависел запуск ленты в производство, придерживались страусовой политики: спрятать голову и делать вид, что ничего страшного не происходит. Что если пьянство кое-где и имеет место, то исключительно по причине баловства отдельных малосознательных лиц. Мне же хотелось показать это социальное зло со всей возможной остротой, но, увы, ряд выразительных эпизодов именно из-за их остроты пришлось вырезать.

Я документально снимал вытрезвители, лечебно-трудовые профилактории, показывал, как хорошие в основе своей люди опускались до уровня животных. Мне было важно это не затем, чтобы вытащить на экран всякие отвратительные картины быта, но чтобы потрясти зрителя, заставить его проникнуться болью за этих людей, содрогнуться. К счастью, главное в фильме все же сохранилось: думаю, мне удалось передать в нем свое авторское отношение к этой больной, тревожной проблеме. Суйменкул Чокморов получил Государственную премию Киргизской ССР за исполнение главной роли в картине, а сейчас она выходит на экран вторым тиражом. Значит, то, за что болело мое сердце тогда, сегодня воспринимается уже как общее, всенародное дело.

Но я уверен, что картина могла бы быть и более художественно цельной, и более впечатляющей, и бескомпромиссной, и, соответственно, более эффективной в плане социальном, если бы не те усекновения, на которые поневоле пришлось пойти.

Думаю, что сейчас как никогда назрел вопрос: как изменить систему кинопроцесса, чтобы усилия партийных художников, всем своим творчеством доказавших право вести с экрана разговор с многомиллионной аудиторией, людей, которым государство доверяет распоряжаться сотнями тысяч рублей, не могли оказаться парализованными из-за боязни того или иного руководителя «не совпасть» с конъюнктурой, его страха перед возможными неприятностями, нежелания брать на себя ответственность, бороться за то, чтобы остросоциальная тема нашла на экране достойное, партийное, талантливое воплощение. Фильм, как произведение любого искусства, не может уподобиться «даме, приятной во всех отношениях». Художник обязан исследовать и хорошее, и плохое в нашей жизни. И о плохом говорить с желанием помочь преодолению порока. Уверен, такие фильмы необходимы.

Зажимщики критики несут наказание по партийной и государственной линии. А за зажим нужного, общественно важного фильма никто еще наказания не понес, даже в тех случаях, когда жизнь со всей очевидностью показывала, что эти действия были объективно вредны. Партия твердо установила принцип высокой ответственности за дело каждого его участника — от рядового работника до министра. Принцип этот не может не возобладать и в нашем родном деле — кино. В своих фильмах мы боремся за идеи социальной справедливости, которым партия сегодня придает столь важное значение, пусть же эти принципы со всей неукоснительностью распространяются и на сферу нашего собственного труда. Тогда и фильмы наши смогут оказаться действенной силой в продвижении общества вперед. А кинематограф в целом станет достойным того значения в духовной и социальной жизни страны, которое придает искусству экрана Коммунистическая партия.

Океев Т. Прокладывать новые пути... // Искусство кино. — 1986. — № 1. — С. 13–20.