В мае, после того как наши войска оставили Керченский полуостров, враг стал стягивать к Севастополю войска со всего Крыма. К городу подтянули сверхмощную артиллерию. У немцев была батарея шестисотпятнадцатимиллиметровых мортир и огромная восьмисотмиллиметровая пушка «Дора».
С 20 мая немцы усилили артобстрел города. Позднее Манштейн писал: «Во второй мировой войне немцы никогда не достигали такого массированного применения артиллерии, особенно тяжелой, как в наступлении на Севастополь».
Севастополь эвакуировал мирных жителей.
Теплоход «Абхазия» стоял как бы прислонившись на минутку к пирсу. На причале в Южной бухте собралась огромная толпа, никто не хотел покидать родного города.
Люди сопротивлялись. Их вели силой. Толпа плакала, причитала на сотни голосов:
— Лучше умереть здесь!..
— Не поеду, не поеду!..
Надо успеть отойти до очередного налета авиации, а люди, как назло, идут медленно, еле отрывая ноги от земли.
— Нельзя, нельзя оставаться, мамо! — уговаривали матросы. — Убьют ведь…
— Мои два сына, вот такие же, как вы, полегли здесь, а я уеду! Куда? Зачем? Детки вы мои, оставьте меня, родненькие! Я хочу умереть здесь… Дети мои…
Здесь, перед страшным ликом смерти, все стали роднее и ближе. Мать погибших сыновей — она чувствовала себя матерью этих, оставшихся в живых…
Немцы все ближе и яростней наседали на Севастополь. От города остались руины. Редкие уцелевшие домики выглядели странными островками.
Однажды меня вызвали в Военный Совет Черноморского флота.
— Вашей киногруппе надо перебазироваться в Туапсе, — сказал контр-адмирал.
— А как же Севастополь останется без оператора?
— Приказы командования не обсуждаются! Положение очень серьезное, и мы не сможем в дальнейшем вам всем гарантировать переброску на Большую землю. Сколько вас?
— Два оператора, два ассистента. Разрешите, товарищ контр-адмирал, хоть одному оператору остаться в Севастополе.
Немного подумав, контр-адмирал согласился.
— Только предупреждаю еще раз, что никаких гарантий на возвращение не даю. Решите сами, кто из вас останется, и доложите мне рапортом сегодня же. До свидания! Желаю успеха. Будьте осторожны и не лезьте на рожон.
Мы устроили небольшое совещание. Нас было трое. Левинсон и Короткевич недавно ушли на Большую землю со снятым материалом.
Мы долго спорили. Ребята придерживались мнения, что если уходить, то всем, или всем оставаться. Но приказ командования мы не могли нарушить. В конце концов было решено, что остаюсь я.
Так проводил я своих друзей в дальний и опасный путь.
На другой день под вечер я отправился навестить своих знакомых в Косой переулок. На месте маленького домика зияла огромная воронка. Успели или не успели они спрятаться в убежище?
Сколько я просидел наедине со своими мыслями, не знаю. Меня окружала влажная жирная темень. Наконец, поборов нахлынувшую тоску, я пошел, сокращая расстояние, не как всегда, по Большой Морской и Нахимовскому, расчищенным от завалов, а свернул по вытоптанной среди битого ракушечника тропинке и стал подниматься в гору. Этот путь я изучил и мог пройти с завязанными глазами прямо до гостиницы.
Ракеты на короткий миг выхватывали из чернильного мрака фантастические, застывшие скелеты домов и обгорелых акаций.
Подул теплый ветерок. Зашелестели листья где-то наверху, среди груды развалин… И вдруг полилась музыка. Что это?
Видно, ожил где-то в руинах уснувший динамик?
Меня не удивила музыка в темном разбитом городе. Меня поразил ее необычный характер. Я почувствовал в ритме этой музыки шаги, четкие, упрямые, тяжелые.
Что это? Может быть, это немцы победно входят в поверженный город?..
Да, это только фашисты могут так шагать.
Передо мной возникла мрачная картина покоренной врагом Родины. Музыка растворялась в мерцающем свете ракет, а черные протянутые к небу руки руин, казалось, взывали о помощи.
Такого я никогда раньше не слышал.
Может быть, появилось на свет великое произведение искусства, потрясающее душу, проникающее в самое сердце. Его мелодия тонким звуком трубы нарисовала в ночи резкий силуэт войны.
Новый порыв горячего ветра прервал концерт. Только сердце продолжало отбивать ритм оборванной ветром мелодии.
Месяц высунул из-за зубчатых развалин свой тонкий золотой серп. Прошила пунктиром темное небо пулеметная очередь.
Я поднялся и пошел дальше по узкой тропинке. Где-то высоко-высоко послышался характерный звук одинокого «фокке-вульфа».
Вдруг совсем недалеко от меня раздались три выстрела.
Враг подавал сигналы самолету.
Я замер на месте, плотно прижавшись к еще теплой стене.
— Стой! Кто идет? — Громко лязгнул затвор автомата.
Раздался осторожный шорох шагов и невнятный шепот.
Вдруг мимо меня что-то пролетело. «Граната», — подумал я. Раздался взрыв. За соседней стеной страшный вопль прорезал тишину. Ударила автоматная очередь. Трассирующие пули огненными брызгами разлетелись в темноте.
Потом послышалась команда, недалеко прошли несколько человек. Синий луч фонарика выхватывал из темноты ноги в сапогах, тропинку, автоматы в руках… Кого-то несли, а он протяжно стонал. Шаги затихли вдали, и снова наступила тишина. Я догадался, что диверсанты уничтожены и наш патруль уносит раненого товарища.
Поднявшийся месяц залил ярким светом место ночного происшествия. В ушах опять зазвучала прерванная симфония…
Я не знал, что на другом конце страны, в другом осажденном городе известный всему миру молодой композитор написал эту гневную, страшную, удивительную музыку. Она навсегда связана для меня с образом Ленинграда и родного, до боли родного Севастополя — «Русской Трои», как прозвал его враг.
Микоша, В. В. Прерванная симфония / В. В. Микоша // Микоша В. В. С киноаппаратом в бою. — Москва : Молодая гвардия, 1964.