— Вас всегда считались счастливчиком, обласканным властью. Говорили, что в вашей жизни присутствовала "рука Москвы".
— Эта "рука" в моей биографии сыграла роль не только позитивную, но и негативную. Я родился в 37-м. Мне исполнилось два или три месяца, когда моего отца обвинили в заговоре против Сталина. Мама приходила во двор тюрьмы и приносила меня с собой. Пала из каморы кричал: “Держись, сынок, я скоро выйду.”. Он отсидел два года, ничего не поплясав. След "врага народа" все время тянулся за отцом. Его, талантливого актера, сценариста, никто не приглашал ни сниматься, ни писать сценарии. В сорок первом году отец ушел на фронт, в сорок втором погиб. Я нашел его могилу только в 73-м, под Вязьмой. Вот она — “рука Москвы" в моей судьбе. Я — безотцовщина.
Оказавшись в Германии с делегацией советских кинематографистов, случайно встретил там Андрея Тарковского. Мы зашли с ним в какое-то кафе. Пили пиво, и я рассказывал ему о судьбе отца, о том, что он был за человек, как познакомился с матерью. Андрей взял с меня клятву снять фильм об отце. И пообещал написать сценарий, что действительно сделал. Но снять фильм мне не дали: Хамраев, снявший "Белые, белые аисты (от себя добавлю: начальству не очень-то угодный), да еще и Тарковский?! Руководство решило, что это опасно. Я уже к тому времени попал в ряды диссидентов.
С другой стороны, мои лучшие картины спасла "рука Москвы". В те времена оттуда в Ташкент целые комиссии приезжали, чтобы выручать мои фильмы. Защищать "Триптих" в Ташкент прибыли Герасимов, Ростоцкий, Марьямос, Макарова. "Аистов" я сдавал в Узбекистане одиннадцать раз, в седьмой раз на просмотр должен был прийти крупный ташкентский чиновник. Директор студии — Ибрагим Рахимхонько спрашивает меня:
— Вы убрали сцену похорон?
— Нет, — говорю.
— А вы убрали сцену убийства?
— Тоже нет.
— Вы понимаете, что его не примут.
— Понимаю.
Он еще тише: "Фильм прекрасный. Держитесь. Но в знак протеста на этих кадрах я выйду из зала".
Фильм не приняли. Я к министру. Заморочил ему голову, и он подписал акт. Тогда я украл ленту из "Узбекфильма" и повез ее в Москву. В Москве фильм приняли на ура. И тут звонок из ЦК Компартии Узбекистана. Акт о приемке фильма на моих глазах разорвали, а меня отправили в Ташкент. Картина много лет пролежала на полке. Я вообще - фигура одиозная. Уже десять лет не работаю с государственными структурами, вое мои проекты коммерческие. За эти годы несколько раз побывал в Малайзии, снимал в Афганистане. И всегда мне помогал авантюризм.
В Афганистане три года назад на собственные средства я снимал фильм об одном из руководителей Северного альянса — генерале Дустуме.
Познакомился с ним случайно, когда собирался снимать фильм о Тимуре. И он пообещал дать пять тысяч лошадей и двадцать тысяч солдат для съемок. Были сняты огромные эпизоды, маневры, организованные специально для меня. Чем я мог отблагодарить Дустума?
Снял о нем фильм — кассету ему вручил. Он мог бы и серьезно финансово помочь, но в этот момент в Афганистане случился переворот, к власти пришли талибы. Выбрался я чудом. Дустум дал свой джип, чтобы я срочно уезжал. Талибы остановили на дороге. Я заговорил с ними по-итальянски, и это спасло. Иностранец, хорошо, что они не знали, чья это машина. Иначе меня тут же в канаве бы расстреляли.
— Что вы могли бы назвать темой своего творчества?
— Меня с детства много унижали: маленького избивали, крали последнее, незаслуженно оскорбляли, исключали из школы. И в каждом своем фильме в разных интерпретациях я всегда говорю о чувстве собственного достоинства. В Средней Азии эту тему можно полнее раскрыть, показав положение женщины. Поэтому часто главной героиней моих фильмов становилась женщина. Когда Бог предопределил ее существование на Земле, он придумал и искусство.
— Ваша мать — украинка, отец — узбек. Вы мусульманин или христианин?
— Бог един. Узбекский эпос родился из культуры десятков племен. Они вышли из-под монголов, из-под Чингисхана, Тимура. Тимур написал: Увидишь узбека, убей его. Узбеки расправились с Тимуром, с его детьми и внуками. И наступила ночь. Теперь Тимур стал национальным героем. Абсурд, и религия тут ни при чем. Я окончил русскую школу, в семье говорили по-русски, учился в Москве. Россия для меня стала трамплином для познания мировой культуры. Мне бы очень хотелось снять здесь новый фильм.
— И есть идея?
— Меня пригласил Рустам Ибрагимбеков. Он хочет снять продолжение фильма "Белое столице пустыни". Но пока это только проект.
— Герой "Белого солнца" говорил: "Восток — дело тонкое!" Что эта фраза значит для вас?
— Сейчас расскажу одну историю, и вы все поймете. В Ташкент на фестиваль приехал Антониони, и узбекское правительство попросило меня встретить гостя. Антониони захотел посмотреть Среднюю Азию. Полетели мы с ним в Коканд. В те годы там иностранцев не видели. Представил я Микеланджело Антониони министром культуры, и устроились мы в гостинице "Дом колхозника". Оставил я его в ресторане обедать, а сам побежал посмотреть номера. Зашел — а там ... Всюду мешки. Базарный день. Люди съехались из всех кишлаков торговать. "Покажите большой номер", - прошу директора гостиницы. Открыли мне один, а там 20 кроватей, чужие вещи, сапоги и все остальное. "Убрать все кровати", - говорю. Вынесли все, оставили только две. Побежал, купил постельное белье. Душа нет.
Мне директор говорит: "Может, его в парикмахерскую поселим. Там есть вода?".
Я: "Да вы что? Дайте хотя бы холодильник". Холодильника тоже нет. Потом нашли у директора в кабинете. Подкатили, тащим с первого на четвертый. В это время Антониони пообедал и поднялся на четвертый этаж. Появляется в коридоре. И видит меня: "Что случилось? — Да вот, — говорю, — вам холдильник".
Он подхватил его и стал мне помогать. Занесли холодильник в номер. Он: “А вещи в коридоре чьи?”
Я: "Да тут 20 человек в вашем номере жили".
— “Двадцать?” — удивился Антониони.
– “Сейчас мы вcе из коридора уберем” — испугался директор гостиницы.
— Не надо, — остановил его Антониони. — Пусть будут. Так хорошо. Это коммунизм".
Ночью пришли колхозники, а их вещи в коридоре. Они расположились на мешках, чай себе готовят. Мы с Антониони из ресторана возвращаемся. Его увидели, и все встали. Кланяются: "Салам аллейкум". Это те, которых из номера выгнали.
Антониони мне: “Они же меня просто убить должны”
А таджики гостя чаем угощают. По дороге в Исфару встретился нам старик. Остановился, посмотрел на Антониони и помолился.
Антониони мне: "Спроси, чему он молится".
Старик говорит, я перевожу: “Посмотрел я в глаза этому человеку и подумал: “хороший человек, и помолился за него”.
И тогда Антониони воскликнул: "Это грандиозно. Меня в Италии ненавидят и проклинают, а тут посторонний человек за мое здоровье молится. Вот это Восток! — говорит. — Вот! Остаюсь здесь навсегда".
— А где ваша Родина?
— Я живу в Италии, но вся моя жизнь осталась на территории бывшего Советского Союза. Мои мысли, друзья, переулки детства, могилы — все здесь. Ферганская долина — родина моего отца. Моя любимая чайхана. И этот воздух. И сюжеты. Все отсюда. Просидев две-три недели в Италии, я всегда рвусь обратно.
Беседу вела: Наталия ЮНГВАЛЬД-ХИЛЬКЕВИЧ
Али Хамраев: "Поселились мы с Антониони в Доме колхозника" // Культура № 4 (7311) 24 - 30 января 2002г.