Здравствуйте, уважаемый Егор Кузьмич!
Простите меня за то, что вынужден обратиться к Вам за помощью ещё раз.
Я, кинорежиссёр Роллан Петрович Сергиенко, в мае просил Вас помочь решить затянувшийся вопрос о проведении съёмок фильма в Чернобыле. Вы помогли. Большое Вам спасибо! Я не поблагодарил тогда Вас только потому, что боялся показаться назойливо-заискивающе-подобострастным. Простите.
Сегодня я обращаюсь к Вам с просьбой решить затянувшийся вопрос о выпуске готового фильма на экран.
Тогда, в мае, сразу же после разрешения Госкино (23.05.86) наша съёмочная группа выехала в Киев — Чернобыль и месяц снимала в зоне, рядом с зоной и на самой станции. Сняли много, материала хватило бы на два, а то и на три фильма. Отбирать, отсеивать в монтаже было трудно, всё было интересным, но в конце августа — начале сентября поехали туда ещё раз, чтобы заснять появившееся новое: построенные сёла для эвакуированных, вахтовый посёлок Зелёный Мыс, интервью с Ю.Н. Самойленко, ныне Героем Социалистического Труда, работы на крыше станции, воздвигающиеся стены саркофага...
Параллельно с нами здесь же снимали наши киевские коллеги-документалисты — тоже полнометражный фильм о Чернобыле.
Чтобы как-то «разойтись» и не дублировать друг друга, мы с режиссёром Владимиром Шевченко определились, что его картина будет носить характер репортажно-событийный, подчёркнуто динамичный, хроникальный, где будут прослежены суть и процесс события, благо «Укркинохроника» находится, можно сказать, рядом с объектом, в 2-3 часах езды до него, всегда есть возможность примчаться с киноаппаратом, да и начали снимать свой фильм они почти на две недели раньше нас.
Наша же картина представлялась нам как неторопливое, напряжённое раздумье о случившемся, о том, какие главные уроки Чернобыля должны воспринять все мы, чтобы подняться в своём развитии (не только техники, но и общественного сознания!) на ступеньку выше.
В этом фильме нам хотелось меньше говорить самим (голосом диктора), а больше предоставить слово для размышлений и свидетельств непосредственным участникам разыгравшейся трагедии.
Работать над фильмом — снимать, отбирать материал, выстраивать его, монтировать — повторно — было трудно: мы осознавали свою ответственность. Мы взвешивали ценность каждого объекта, каждого эпизода, кадра, продумывали каждый монтажный стык, выверяли каждое слово.
14 ноября фильм был сдан Госкино СССР, студия получила акт о приёмке фильма... Нас поздравили многие кинематографисты, посмотревшие фильм, дали высокую оценку картине некоторые учёные, в том числе официальный консультант фильма Евгений Павлович Велихов. Работники отдела культуры ЦК КПСС тт. Афанасьев, Зайцев, Камшалов, высказав несколько пожеланий (которые группа вскоре выполнила), поддержали намерение дирекции студии предъявить фильм на Лейпцигский международный кинофестиваль... Но для того, чтобы фильм отправить в ГДР, да и просто для того, чтобы его выпустить на наши экраны, необходима была отметка Главатома.
Товарищ Петросьянц А.М. поручил решить этот вопрос товарищу Легасову В.А., тот, в свою очередь, работнику Института им. Курчатова Кузнецову Н.Н., а Н.Н. Кузнецов, посмотрев фильм, сказал, что будет рекомендовать не выпускать его на экраны. Нет, не из-за цензурных соображений, не потому, что фильм содержит какую-либо информацию, которую желательно не разглашать, — этого в фильме нет (он и другие компетентные лица неоднократно подчёркивали это). Ему показалось, что фильм направлен против атомной энергетики как таковой (надо ли доказывать нелепость и абсурдность подобного подозрения и обвинения?).
Вскоре фильм посмотрел Борис Евдокимович Щербина, которому многое в фильме не понравилось. Он показал картину Владимиру Ивановичу Долгих, и 11 декабря у нас состоялась встреча. Я сердечно благодарен Владимиру Ивановичу и Борису Евдокимовичу за то, что они нашли возможность лично встретиться с нами, авторами фильма и директором студии О.В. Ураловым, и высказать не через «испорченный телефон» свои замечания и пожелания по доработке картины. Большинство этих пожеланий, мне кажется, мы смогли исполнить в новой редакции фильма. Но есть моменты в наших позициях, драматически, трагически не совпадающие и не могущие совпасть, потому что они коренятся в различных подходах к фильму, в ожидании от него различного результата.
Я много думал о разнице в оценке нашей работы, о причинах этого различия. И понял, что тут в основном две причины, очень тесно связанные друг с другом.
Первая заключается в том, что документальное кино (в том числе значительная часть продукции Центральной студии документальных фильмов) приучило зрителя к официозной, безличностной, парадно-отчётной манере подачи материала, его интерпретации. В фильмах такого кино всё чётко, ясно, организованно, прямолинейно, однозначно. Если в них встречаются интервью, то говорящие должны также говорить чётко, «без заикания», как по писаному. Здесь не должно быть затянутых пауз, во время которых зритель может поразмыслить над сказанным. За него уже поразмыслили авторы, и даже не авторы (в таких фильмах авторы не должны ощущаться), а как бы сама студия, олицетворяющая собой Государство.
Этот вид документального кино имеет очень давние традиции, закономерность и даже неизбежность его (а в ряде случаев полезность и необходимость) очевидны. Я думаю, что такого кино о Чернобыле от нас и ждали (чем значительнее событие, о котором говорит экран, тем безличностнее по этой традиции, тем «организованней», однозначнее должна быть его подача). Но я-то сторонник другого вида документального кино, в котором зритель становится как бы соавтором, собеседником, соразмышляющим, ищущим решения вопроса, решения проблемы, приближаясь к этому решению или находя его как бы самостоятельно (разумеется, вместе с автором). Такое кино заставляет зрителя быть активным в преодолении противоречий объективной, многосложной жизни, представленной на экране, в постижении жизни, в выработке позиции. Думаю, что этот метод сегодня является более убедительным, более действенным, более продуктивным — идеологически.
Здесь — первая причина, первое различие, несовпадение в подходе, в отношении к фильму.
Вторая причина — и более сложная, и одновременно более простая (но своей простотой невероятно осложняющая положение). Дело в том, что и Борис Евдокимович Щербина, и, наверное, Владимир Иванович Долгих, и, очевидно, ряд других товарищей по своему положению и по своей сопричастности к делу ликвидации последствий аварии на ЧАЭС не могут не относиться ко всему, что говорится, пишется, делается о Чернобыле, как к своему личному, кровному. Так и должно быть. И поэтому они относятся и к нашему фильму как главные заказчики, стремясь увидеть в нём последовательные этапы захоронения четвёртого блока, научно обоснованные меры по устранению последствий аварии, одобренные МАГАТЭ, высокую организацию эвакуации, расселения на новых местах, трудоустройства, социального обеспечения и т.д. И вот тут заключено второе драматическое несовпадение.
Обо всех этих моментах мы рассказываем в картине, но для нас в картине это не главное, картину мы делали не об этом. Наши оппоненты считают, что фильм должен не слишком драматизировать, тем более не «трагедизировать» случившееся, он должен делать акцент на положительных моментах, на героизме, на организованности, на порядке, на массовой самоотверженности, на колоссальной и ответственной работе, проведённой государственными и партийными органами по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Эти положительные моменты и должны, по мнению наших оппонентов, стать идейным стержнем, главной сверхзадачей фильма. По нашему же мнению, по нашему замыслу, эти перечисленные моменты (существующие в фильме многочисленные свидетельства народного оптимизма, мудрого юмора, умения подчинить свою боль и желания интересам общества, страны, умения соотнести свою беду с бедой государства, веры в то, что наше государство всегда придёт на помощь) являются не целью, не стержнем, а лишь средствами, лишь кирпичиками, составляющими основу, фундамент, на котором водружено другое, главное, сформирован стержень.
А стержнем стал невиданный глаз колокол, который звонит о народной трагедии, о необходимости всем её осознать, о необходимости нового сознания, миропонимания, о невозможности мыслить и жить безответственно, ничему не научаясь. Он звонит каждому и всем о трагедии другой, приблизившейся, нависшей над человечеством, грозящей ему неизмеримо более страшной катастрофой в случае использования ядерного оружия. Ведь не зря же мы взяли в название образ из выступления М.С. Горбачёва 14 мая, рассчитывая на то, что словосочетание «колокол Чернобыля» камертоном настроит зрителя на определённую волну восприятия. В новой редакции, уже не надеясь на ассоциацию, мы откровенно открываем фильм цитатой-эпиграфом. И в майском письме к Вам, и в заявке на фильм, и в сценарии я писал о том, что этот фильм должен сказать о взаимосвязанном и взаимозависимом мире, в котором мы живём, о том, что сегодня мы вступили в качественно новую эпоху, о необходимости перехода на новый уровень сознания — осознания того, что сегодня жизнь и судьба каждого человека неразрывна с жизнью всех, всего человечества, о необходимости осознания каждым всеобщей ответственности перед угрозой термоядерной войны... Об этом звонит «Колокол Чернобыля».
И поэтому я не могу согласиться с утверждением, что случившееся уже осмыслено, саркофаг сооружён и перекрыт, работы одобрены, и, значит, трагедия снята и проблема закрыта. И поэтому я не могу согласиться с точкой зрения, утверждающей, что ничего качественно нового в Чернобыле не произошло, развитию науки и техники всегда, мол, сопутствовали аварии и катастрофы, они всегда, мол, были и будут. Утверждать так — значит не понимать значения происшедшего, не понимать диалектики развития человечества. Да, так было, но наступает момент, когда этого больше не должно быть, иначе ничего не будет.
Это точно так же, как и с проблемой войны: да, войны всегда были, но наступает момент, когда они должны прекратиться, стихийное развитие человечества должно смениться развитием созидательным, человечество, стремясь к самосохранению и продолжению существования, сознательно должно исключить войны из своего обихода. И так и будет.
Об этом говорил мой фильм «Закон Вернадского», об этом же звонит «Колокол Чернобыля». И к тому, что произошло в Чернобыле, что происходит и будет происходить, я тоже отношусь как к своему — личному, кровному.
Простите, уважаемый Егор Кузьмич, за то, что прошу Вас помочь мне переубедить моих оппонентов — слишком высокие посты они занимают, чтобы справиться кинематографическими силами. Они ждали и, возможно, ещё ждут совершенно другого фильма: последовательного рассказа об аварии и о поэтапной организованной ликвидации последствий этой аварии. Такие фильмы (по жанру, по виду) сделаны на Украинской студии документальных фильмов и на студии «Укртелефильм».
Мы же изначально ставили перед собой другую задачу.
Я прошу Вашей помощи и потому, что активные недоброжелатели картины (а таких не могло не быть), пользуясь случаем, уже настаивают на сокращении картины на треть, ставя под удар в первую очередь народные сцены фильма, с моей точки зрения — лучшее, что есть в нём. Это — живые, не инсценированные, не организованные — документальные интервью людей, втянутых в орбиту трагедии. Я понимаю, что Борису Евдокимовичу Щербине в том, ожидаемом им фильме, кажется неприемлемым, невозможным и даже возмутительным эпизод с крестьянами-рыбаками, тайком проникающими в зону, в своё село, к себе на родину и ловящими рыбу в своей маленькой речке. Он видит в этом безобразие, нарушение границы зоны, разгильдяйство часовых, лопоухость рыбаков... Да, так оно и есть. Но в своём фильме я вижу здесь ещё и трагедию непонимания смертельной опасности, не осязаемой, никак не ощущаемой, но от этого ещё более грозной. «Пока гром не грянет — мужик не перекрестится». А тут уже и гром грохочет, но его не слышат... и продолжают ловить рыбу. Не так ли и многие, многие в мире, значительная часть человечества? И я вижу, как по-детски улыбается этот немолодой уже дядько, трогательно сознаваясь в том, что его односельчане и сейчас «нелегально» пробираются в своё село, потому что ведь остались здесь у кого утки, у кого куры, гуси, собаки, коты...
Он говорит: «Мы считаем, что это же не военное, мирное время... Ну как не ходить? Помидоры требуют своё, картошка — своё. Надо полить, прополоть... Кто знает, будем ли убирать или не будем, но всячески стараемся жить будущим... Такое дело, хлопцы...» И я вижу, как неразрывно, всей душой, всем своим существом этот человек привязан к своей земле, к своей малой родине, к своему привычному труду, без которого он и не мыслит своё существование. Это и есть высокая трагедия. И в душу пробирается надежда: «А может быть, действительно всё обойдётся? Может, действительно, как надеется этот рыбак, „организм привыкнет, хоть по чуть-чуть“?» Я люблю этого незнакомого, доверчивого дядьку и вижу в нём живой образ, в котором раскрывается многое и многие. Я не хочу всуе употреблять слово «народ», но знаю, что этот «рыбак» — частица народа. Я хочу, чтобы он был жив, здоров и счастлив. И, может быть, это одна из причин создания фильма «Колокол Чернобыля».
Простите меня за такое длинное письмо и, пожалуйста, помогите.
Я очень надеюсь на Вашу помощь.
С уважением, Роллан Сергиенко
Роллан Сергиенко: «Очарованная душа : книга жизни и творчества кинорежиссёра Роллана Сергиенко» / Союз кинематографистов России, Московский клуб документального кино имени Джеммы Фирсовой и Владислава Микоши "Окно в Россию. Связь времён" ; [редактор-составитель И. Н. Гращенкова] 2021 г (стр. 316-321)