В начале 2000‐х в нашем богом забытом кинематографе вдруг началась жизнь. Нет, существовали и гении — и Сокуров, и Герман, и Муратова, работали и другие замечательные режиссеры, но было понятно, что у них с новой реальностью как‐то не очень складываются отношения. А главное, не было никакой смены поколений, и стало очевидным, что, пока не появятся новые, молодые, кинопроцесс не сдвинется с места. Отдельные шедевры — да. Кинематограф — нет. И ведь начиналось все‐таки новое столетие (оно же тысячелетие).

И вот внезапно, почти с календарной точностью, они появились. Андрей Звягинцев произвел фурор в Венеции фильмом «Возвращение», Борис Хлебников и Алексей Попогребский выпустили «Коктебель». Они были настолько разные, эти фильмы, что сразу же появились две партии болельщиков и поклонников — кто за «Возвращение», кто за «Коктебель». В оценках возникла страстность, чего давно уже не было. «Возвращение» мне очень нравилось (в отличие от последующих фильмов Звягинцева), но казалось, что это все‐таки еще прошлый век. В «Коктебеле» все казалось неожиданным (за исключением жанра road movie) — и актеры, и диалоги, и сюжет, и, самое главное, — мысли и чувства авторов были не умозрительные, не отдельные от фильмической ткани, нет, ими был пропитан каждый кадр. И прежде всего доброта, доброта, которая сочилась из каждого эпизода. Если бы не финал, предсказуемый и банальный, я считала бы этот фильм совершенным.

Я давно уже сложила с себя обязанности кинокритика и тем самым обрела право на пристрастность — я люблю Борю Хлебникова, его манеру говорить, смеяться, грустить. Его здравомыслие. Его вескость. Его простоту — не ту, которая хуже воровства, а которая выкристаллизовалась из многообразной сложности его внутренней жизни. Почему‐то чувствовалось, что он, при всей своей легкости, много пережил до того, как стал снимать. И, наконец, я люблю его фильмы.

Мы познакомились на «Кинотавре», оказались за одним столиком, просидели вечер и ночь, и меня за уши от него было не оттащить: я грелась рядом с его добротой и ненаигранным простодушием, какой‐то бесконечно гармоничной и страшно близкой мне картиной мира. Лена Грачёва сказала про него потом: «Петруша Гринёв». А я сказала: «Он — добрая Кира Муратова». В его фильмах ведь тоже парад фриков, потому что, как и Муратова, он тонко чувствует, что все люди особенные, любит в них их чудачества, неприспособленность к миру. Одна только «Сумасшедшая помощь» чего стоит: и Дрейден (инженер на пенсии), и Сытый (гастарбайтер из Беларуси), и даже Черневич (милиционер). Но между ними мечется дочь инженера, Аня Михалкова, в синей мохеровой шапке с дешевой брошкой по центру, и молит: «Папа, пожалуйста, выпей таблетки......» Благодаря ей этот странноватый мирок живет, функционирует, не рушится, она ангел обыденности и ответственности, и это сосуществование героев от мира сего и мира не от сего создает хрупкую устойчивость, какова и есть наша жизнь.

С годами Боря... взрослел. Неожиданно, правда? А что еще с ним, интересно, должно было происходить? Все ведь взрослеют? Нет, к сожалению. Вместо взросления люди часто, напротив, теряют те сокровища, которыми обладали в детстве и юности, грубеют, озлобляются, становятся истеричными или, напротив, зажатыми внутри себя со своей болью. Становятся инфантилами, эгоистами, редко — мудрецами. А взрослеют — нечасто. Боря именно взрослел, от года к году, от фильма к фильму. Конечно, он изменился и внешне. Двадцать лет назад он был похож на большого плюшевого зайца, сейчас черты лица его заострились, ушла прежняя легкость движений, он заматерел, отяжелел... Но, хотя в глазах его то пляшут искорки радости, то плещется боль, — огромная доброта, ненаигранное и какое‐то абсолютное при этом здравомыслие никуда не деваются, а только набирают и набирают вес, подлинность.

Борис Хлебников // Аркус Л. Ю. Помимо и поверх. Встречи и события. — СПб.: Сеанс, 2023.