Нет, не таким мы знаем Ходжу Насреддина

Регистан Э. («Правда»): «Насреддин в Бухаре» — веселая кинокомедия. Картина смотрится хорошо и имеет успех у зрителя. Большое впечатление оставляют прекрасно использованные для натурных съемок старинные улицы, базары и площади Бухары и Самарканда, украшенные величественными памятниками эпохи Тамерлана, а более древних времен. Насыщенные исторической правдой эпизоды змирского суда, народного волнения разыгрываются на фоне этих памятников. ‹…›

Но вот в арыке тонет ростовщик Джафар, на экране разыгрывается одна из популярных новелл о Насреддине, — и с актером происходит грустное превращение. ‹…› Вместо руки Насреддин протягивает тонущему монету и кричит: «Смотри… Бери… На!.. На!.. На!..». Это было бы еще полбеды, если бы Насреддин держал себя с присущим ему в представлении народа достоинством. Но Л. Свердлин, изменив первоначальной трактовке образа Насреддина пошел по намеченной в этом куске сценария линии упрощения. Он ведет сцену грубо: он гогочет, кривляется, озадачивая зрителя чрезмерной жестикуляцией. ‹…› Нет, не таким мы знаем Ходжу Насреддина, Муллу Насреддина, Насреддина-эффенди! Весельчак-то он весельчак, но прежде всего это мудрец, вежливый и воспитанный человек. Он исконный житель Востока, его речь нетороплива, движения — преисполнены достоинства.

Сидорин В. («Известия»): «Образ Насреддина — один из наиболее удачных образов фильма. Зритель видит Насреддина — живого, бойкого, остроумного человека, который никогда не унывает, из всех неприятных положений находит выход. Однако артист Л. Свердлин, хорошо показывая зрителю внешние поступки героя, недостаточно уделяет внимания созданию внутреннего его облика. Поэтому жизнерадостность Насреддина в фильме порой выглядит лёгкой беспечностью, его смелость кажется фатальной удачливостью, насмешки над противниками лишены той тонкой иронии, которая пленяет читателя в книге „Возмутитель спокойствия“.

Внешне, „декоративно“ даны в фильме другие персонажи — Гюльджан, Бахтияр, Джафар, эмир бухарский. Эмир изображен глуповатым селадоном-сластолюбцем. Актёр К. Михайлов играет „опереточного“ властителя гарема. В образе такого деспота, пожалуй, „восточен“ лишь наряд, но подлинных черт характера восточного правителя нет. Можно, конечно, трактовать образ эмира карикатурно, но карикатурность эмира исполнителю этой роли К. Михайлову не удалось до конца раскрыть. Народный юмор тоньше и сильнее дискредитирует власть имущих…

И. Лежнев («Комсомольская правда»): В фильме приведены и шутки, и острословие, и обличения, и проделки Насреддина. Но в целом фильму все же не хватает гротеска и юмора. Действующие лица комедии помирают со смеху на экране, а зритель остается безучастным. Слова Насреддина в фильме не смешны. Не смешны, неправдоподобны, а порою и вовсе искусственны многие сюжетные положения фильма. Мало выразительны костюмы и грим. Разве так, например, должен выглядеть в комедии уродливый ростовщик — хромой и косоглазый горбун?

Ходжа Насреддин, переодетый и загримированный, проникает во дворец эмира под видом звездочета, мудреца и лекаря; он морочит повелителя Бухары перед лицом всего „ученого совета“. Разве не уместно было бы тут показать единоборство ученого Ходжи с сильнейшим из придворных мудрецов?

В романе Леонида Соловьева о Насреддине „Возмутитель спокойствия“, послужившем канвой для сценария, такой спор приведен, но и там он, к сожалению, мало удачен. Два варианта такого спора даны в собрании анекдотов о Насреддине, и они по блеску юмора не уступают, пожалуй, диспуту ученого англичанина с Пантагрюэлем у Раблэ. Вот характер юмора, который на самом деле присущ Насреддину. До такого уровня фильм нигде не возвышается.

Очень слаба и комедийно мало выразительна игра актеров в фильме. Особенно неудачно и вяло исполнение ответственной роли эмира. Неубедителен и фальшив язык, которым, по воле авторов, говорит этот персонаж. Единственное исключение представляет Лев Свердлин, исполняющий роль самого Насреддина. Он „вывозит“ на себе картину и отчасти спасает положение. Свердлину удалось передать неистощимую жизнерадостность Ходжи, веселость его нрава. Но создать цельный и живой образ Насреддина, передать весь облик его юмора, его бытовую кряжистость не мог и Свердлин: сценарий не дал ему для этого достаточного материала.

Радзинский С. («Вечерняя Москва»): ‹…› в сценарии авантюры Насреддина значительно потеснили его философию. Мысли Насреддина скрывались в вихре его приключений. Но приключения эти в сценарии были так веселы, так задорны, так непрерывен был лёгкий поток похищений, подмен, переодеваний, обманов, что трудно было не увлечься. Однако в произведении Л. Соловьёва и В. Витковича Насреддин отнюдь не напоминал американского „багдадского вора“, как это чувствуется в фильме.»

Нельзя согласиться с тем. что «Насреддин, а Бухаре» — просто плохой фильм. В нем много веселых комедийных положений, много юмора. Зритель требует комедий, и как своеобразный комедийный приключенческий фильм картина отвечает этому требованию. ‹…›

Изображая страну, где производственные доклады иногда звучат, как стихи, этот фильм забыл об узбекской поэзии. В стране, где работает Тамара Ханум, искусство которой вызывает всеобщее восхищение, фильм не заметил узбекского танца. Когда в этой стране хотят почтить народную певицу, её называют «соловьём Узбекистана». Помните историю, которую старый Андерсен рассказывал о соловье? Когда настоящий соловей улетел, китайскому императору сделали заводную птицу. Как заводного соловья, ощущает этот фильм каждый, кто знаком с образом Насреддина.

Регистан Э. Насреддин в Бухаре // Правда. 1943. 30 августа.

Сидорин В. Насреддин в Бухаре // Известия. 1943. 5 августа.

И. Лежнев. Насреддин в Бухаре // Комсомольская правда. 1943. 5 августа. Цит. по: История советского киноискусства звукового периода. Ч. II. (1934–1944).

Радзинский С. Насреддин в Бухаре // Вечерняя Москва. 1943. 13 августа.