«Не стреляйте в папу!»

<...> В «Коктебеле» Хлебникова и Попогребского блудный сын следует за блудным отцом. Можно сказать, что каждый из них представляет собой единственное, что осталось у другого — но о какой-либо симметрии говорить не приходится и здесь. Сын для отца — спасательный круг, удержавший в безостановочном падении и продолжающий удерживать на плаву. Или, в духе этой же метафоры, буксир, пытающийся тащить за собой, но сумевший вытащить только на отмель. А отец для сына кто? Сама возможность такого вопроса говорит уже о многом, еще более красноречива неясность ответа.

Когда отец в опасности, сын не раздумывая встает на его защиту, заслоняя собой («Не стреляйте в папу!»). Мальчишка стойко переносит тяготы нелегкого путешествия: в самом деле, какое значение имеют трудности, если ты вместе с отцом? Но вот груз ответственности за исполнение принятого решения мальчику зачастую приходится нести за двоих. В этой связке именно он Моисей, ведущий в землю обетованную свою жестоковыйную и слабую духом родню. Ведомый легко поддается искушениям, совершает, в конце концов, и предательство. Можно себе представить, что и как было обещано сыну! Но поманили рюмкой, и папа уходит в запой — он всегда был заядлым собутыльником. Поманила «женщина на полустанке» — и папа ныряет в накатанную колею. Ведь все это — проверенное, многократно опробованное, осажденное чуть ли не на генетическом уровне.

Конечно, ему приходилось «строить самолеты», он немало чего знает из биологии и географии, а также и из прописей интеллигентской «духовности» — за это и приветил его монстр-собутыльник (не говоря уже о самоотверженной женщине). Но, пожалуй, единственное, чему он способен научить, так это инстинктивной стойке на возможную добычу, усвоенному назубок приему шестидесятников. Тут срабатывает принцип «яблоко от яблони»: мы видим в сыне проявления этой наследственной черты и понимаем, что уже усвоено. Пока, правда, стойка применяется «вхолостую» — мальчик покупает на свои накопленные денежки пачку «Мальборо» для девушки, отдаленно похожей на потенциальный эротический объект, да и новообретенную спутницу отца он воспринимает отнюдь не с точки зрения возможной материнской ласки. Сомнений нет — со стойкой все будет в порядке. Сомнения возникают насчет остального — всего того, что мог видеть Исайя, когда говорил: «Вот, все сыновья мои предо мной».

Сын ведет отца изо всех сил, но сил не хватает — и с какого-то момента приходится идти одному, оставив отца (что существенно) в безопасном месте. Создателям фильма удается нащупать ход, заставляющий о многом задуматься. Мальчик идет к цели, как бы следуя некоему зову, источник которого мы не сразу понимаем. Ясно лишь, что речь идет именно об исполнении обетования: так было задумано и решено. И лишь когда сын строителя самолетов восходит на гору и пускает свои бумажные самолетики, мы начинаем припоминать похожую историю, однажды уже случившуюся. Дело тогда происходило в земле Мориа, на горе Елеонской. Теперь же все вышло иначе: Исаак сам взошел на гору, без Авраама. Или, если посмотреть с другой стороны, Авраам не довел до благословения единственное и самое дорогое, что у него оставалось: своего сына. И акт передачи первородства не состоялся. Ибо со времен Ветхого Завета повелось, что богоизбранность, даруемая сыну, передается через благословение отца. Если цепочка обрывается, передача Вести по ней невозможна. Отвергнутая жертва спускается с вершины в утративший свою обетованность Коктебель. А перед нами, теперь уже в новом развороте, предстает история блудного отца, увиденная глазами сына. Благодаря множественности точек зрения история, наконец, приобретает объем — но тональность ее не меняется. Не об этом ли писал когда-то Рильке:

А кто ушел, тот все еще бредет
Или давно уже погиб в пути...

Секацкий А. Отцеприимство // «Сеанс» № 21/22, 2005.