Виталий Каневский — личность колоритная и легендарная — вырос в приморском шахтёрском посёлке Сучан. О своём голодном послевоенном детстве он рассказал в известной всему миру картине «Замри, умри, воскресни». За неё в 54 года Каневский удостоился каннской «Золотой камеры» за лучший дебют, потом — на волне перестроечной эйфории — заработал ещё один каннский приз. Но эйфория закончилась, и о Каневском надолго забыли — и вдруг неожиданно вспомнили, устроив полную ретроспективу на кинофестивале в Турине. До Каневского этой чести удостаивались только «современные классики» — Клод Шаброль, Роман Поланский, Вим Вендерс.
Я СОГЛАСЕН РАБОТАТЬ БЕСПЛАТНО
— В начале 1990-х вы были едва ли не самым известным русским режиссёром на Западе. «Евро-Оскар» за лучший сценарий, два приза в Каннах… Почему вы вдруг пропали, замолчали на столько лет?
— Я никуда не прятался. Просто то, что мне предлагают продюсеры, мне совершенно неинтересно. Мне «Ментов» предлагали снимать, а я хочу снимать такое кино, которое хотя бы на полшага помогало подниматься в духовном развитии. Я считаю, что наша физическая жизнь — это школа перед большой жизнью духовной. Я не знаю, так это или не так, но все-таки надо готовиться.
— Вы собирались продолжать автобиографическую трилогию, начатую «Замри, умри, воскресни».
— Да, но мне не хватало духовных знаний. В финале моей второй картины «Самостоятельная жизнь» главный герой появлялся с наколкой в виде звезды Давида.
— Этот финал тогда очень ругали за конъюнктурность.
— В следующем фильме я как раз и хотел его объяснить. Дело в том, что мой отец и весь его род — польские евреи. Я хотел снимать обо всем этом, но даже не знал тогда, что такое каббала. И узнать об этом тогда было неоткуда. Вот я и стал готовить себя к этой работе. А иначе что? Снял одну картину — тебе поаплодировали, вторую — поаплодировали… Цитировать самого себя — глупее этого ничего быть не может. Если честно, я вообще все своё кино делал для себя. Когда мне дали снять «Замри, умри, воскресни», подумал: ну коль в первый и, наверное, в последний раз мне дали снимать, то сниму своё кино на все сто! Спою как умею, от души! И все сделал как хотел. Хотя уважаемые режиссёры, редакторы советовали мне многое переделать. Ну, думаю, пусть я коряво про себя пою, но пою!.. Бергман был в восторге, когда посмотрел «Замри, умри, воскресни». Сказал: «Я всегда мечтал так хулиганить, но боялся». Это его подлинные слова.
— Значит, получается, то, что вы не снимали почти 20 лет, — это личная ваша заслуга.
— Я пытался. Меня наши боссы киношные на всех фестивалях так обнимают, целуют… Когда министр иностранных дел Франции предложил мне в Каннах вместе сфотографироваться, они тоже все прибежали и сзади нас встали. Министр к ним повернулся и говорит: «Я хочу только с месье Каневским, с вами пока не хочу фотографироваться!» А приходишь к ним в кабинет со сценарием — и что говорят эти друзья, с которыми мы обнимались и чуть ли не ели из одной тарелки? «Вы знаете, у нас есть экспертное бюро, они посмотрят ваш сценарий». А экспертное бюро что говорит? «Не годится». А я выхожу из кабинета и думаю: «А ведь это очень хорошо, что мне не дают снимать! Это сверху подсказка: ты ещё не созрел снять хорошее кино…»
— После двух каннских триумфов французы наверняка вставали в очередь, чтобы с вами работать.
— Я не люблю, когда на меня накидывают удавку. Мне продюсер «Самостоятельной жизни» сказал: «Ты по контракту ещё три фильма должен для меня сделать». Я говорю: «Ничего я тебе не должен». Он за своё. Ах так, говорю, я из более страшных тисков выскочил, чем эта твоя вшивая удавка. Взял и навалял ему три каких-то дерьмовых сценария про колхозников. Отдаю ему, он в ужасе: «Но это же дерьмо!» — «Ты хотел три сценария? Получи, а я тебе больше ничего не должен!» Вообще, когда на меня давят, ничего хорошего из этого не получается. Я неудобный человек в общем-то.
— Но жить-то на что-то надо. Режиссура, в сущности, — это только профессия.
— Если бы не семья, я и бесплатно согласен работать. Мне ничего не надо. Автомобиль мне не нужен. Ну, пара брюк, кормить два раза в день и, если надо куда-то перевезти, перевезите. Я не думаю, что это дорого бы обошлось государству.
— Вы сейчас в основном где?
— В основном в Санкт-Петербурге. Занимаюсь самообразованием. Много читаю, много пишу. Живу один. Семья — в Париже, я приезжаю к ним два-три раза в год. Сейчас я чувствую, что вновь могу снимать серьёзное, хорошее кино. Но для этого нужны деньги…
ПО ПРОЗВИЩУ ДРАМАТУРГ
— Виталий, расскажите, как вы угодили в лагерь.
— Во ВГИКе я написал первый вариант сценария «Замри, умри, воскресни» — о своём воровском детстве. А там тогда было полным-полно осведомителей КГБ. Сейчас я, честно сказать, удивляюсь, как я и Вася Шукшин вообще попали во ВГИК. Видимо, это провидение какое-то. Потому что ни у меня, ни у Васи никого не было, мы же с улицы с ним. А там знаешь, какие детишки учились… Короче, этот сценарий, видимо, у меня спёрли и передали проректору по идеологической работе. Этот кагэбэшник и меня пытался завербовать. Но я отказался. Я ведь хулиган уличный, доносчиком никогда не был. Он мне прямо сказал: «Ты пожалеешь. Дальше тебе не будет пути». Однажды Вася Шукшин пригласил меня на одну вечеринку, в мастерскую какого-то скульптора. Я вообще-то пошёл туда «на шару» водочки выпить. А Вася очень хорошие стихи писал. Они все там читали свои стихи, были многие крупные поэты, писатели, художники… Время было «оттепели». Они чего-то там говорили — о самиздате, свободе прессы… Мне все это до лампочки было. Мне бы выпить да девку хорошую… Но, видимо, кто-то стукнул. Вызывает меня этот проректор: «Ты там был?» — «Был». — «Че говорили?» — «Да я там выпил, подрался… Мне наплевать, что там говорили». — «Зря. Я от тебя хотел это услышать. Потому что помочь хотел. Вот ты пишешь про детских воров, а где у нас при социалистическом строе детская преступность? Писать надо о героях соцтруда, молодых строителях коммунизма. А ты, наверное, не любишь наш строй». Я ему на это, что наш строй я, напротив, очень люблю, ведь именно он вывел меня в режиссуру, но что было на вечеринке, не помню. Как потом я узнал, многих из тех, кто там был, вынудили уехать за границу. А нескольких посадили. В том числе и меня. Васю не посадили потому, что он, как я понимаю, очень дружил с Робертом Рождественским. А Роберт был сыном покойного начальника НКВД всей Сибири. Друзья отца-то остались. Роберт Васю даже в Кунцевскую кремлёвскую больницу устраивал, куда только высшее партийное начальство могло попасть. В общем, Васю тронуть побоялись. А я с девушкой встречался тогда. Она была дочерью полковника КГБ. В общем, мне инкриминировали изнасилование, которого, разумеется, не было и не могло быть.
— Поскольку политической статьи не было, придумали уголовную?
— Да. Но побоялись, что одной статьи мало. Они мне ещё и за драку с негром статью впаяли, и за подделку паспорта, и за то, что в троллейбусе зайцем ездил. Все в кучу свалили и влепили восемь лет. Девушка эта написала письмо в лагерь, что насилия не было, просила меня помиловать. Вызывает меня начальник колонии, а я уж тогда был там в почёте — в бригадиры выбился, ушлым и хитрым стал. Сам Зильберман, начальник строительного управления из Москвы, ко мне приезжал: «Покажите мне этого Каневского! Ну это ж надо! Пятьсот кубометров снега сбросил с кровли в июле! Я бы тебя взял к себе!» — «Да мне ещё четыре года сидеть!» — «А мы тебе поможем!» — «Никто мне не поможет». Написали прошение о помиловании — пришёл отказ. Начальник говорит: «Странно». Я уж не стал ему рассказывать, что не за то здесь сижу.
…В лагере у меня была кличка Драматург.
Подходит ко мне однажды молодой зек и говорит: «Хочу иметь наколку на иностранном языке». А я до ВГИКа даже поступал в Хабаровский медицинский институт. И знал кое-какие фразы из латыни. Говорю: «Тебе подойдёт „Dum spiro spero“? („Пока живу — надеюсь“.) Потом другой пришёл, третий, шестой… Так и прозвали меня Драматург. Сейчас они уже старики, „воры в законе“. Недавно я встречался с одним из них — он стал очень уважаемым авторитетом. „Узнаешь меня?“ — „Нет, а на какой мы командировке встречались?“ Он говорит: „Буреполом“. А у меня четыре командировки, то есть я в четырёх разных лагерях побывал. Буреполом была одна из самых жестоких командировок, просто кошмар… Действительно, поломали бы, если бы не схитрил, не выскользнул из этой мясорубки… Короче, он меня вспомнил. Говорит: „Обращайся, если что…“
БИТВА НА НЕБЕСАХ
— В каком году вас посадили?
— В 1966-м. Молодёжь выступала на Красной площади, а я просто шатался везде. С дальневосточного моего детства я чересчур уж свободолюбивым был, никому не подчинялся. Образования не было. Мать что могла? Била меня дубиной. Настоящей дубиной. „Учись, дурак!“ — плакала и била. Жрать было нечего, вот мы и лазили в порт, в военные склады, по вагонам искали жратву… А там крупа, урюк вонючий. Охрана по нам стреляла. Но не попадала — может, специально. В детстве весь мир тебе принадлежит, а ты как хочешь, так и летаешь. А потом попадаешь в другой мир, где за поступки приходится отвечать.
— Про вас ходит масса анекдотов. Правда, что в Каннах вы приз получали в кедах?
— Да!
— А что подрались с кем-то на Круазетт?
— Конечно! Я прилетел в Ниццу ночью. Добрался как-то до каннского фестивального дворца. Часа четыре утра было. Набережная, яхты, музыка, молодёжь на мотороллерах ездит… Красиво. А я с собой взял бутылку смирновской водки (тогда пил, сейчас не пью). Короче, так мне хорошо на душе стало. Ну вот, думаю, я в раю! Вышел на набережную, опустил ноги в воду, выпил ещё водочки и начал орать: „Я — во Франции!“ Вдруг выходит мужик из этого дворца — он в казино было. „Камрад?“ — „Камрад!“ — „Водка?“ — „Водка!“ — „Водка — дерьмо! Виски пить надо!“ И пинает ногой мою бутылку. Как я мог такое стерпеть?! Я и так-то драчливый, а тут ещё пьяный был. В общем, подскочил, дал ему в морду. А он как скала стоит. Здоровый! Даже не пошевельнулся. Я ему второй раз! Ему хоть бы что. Ну, думаю, все. Сейчас он меня убьёт. А тут ему на помощь ещё второй мужик бежит. Я как рванул по набережной — босиком, но в тельняшке! А навстречу идут пятеро французских моряков, тоже в тельняшках. Ну, я бегу, матерясь, к ним. Этот подбегает, не помня, кто его бил. И как врежет моряку — он ведь тоже в тельняшке. Ну, мы ему как дали в десять кулаков и вырубили его. Тут полиция идёт. Загребут — никто не знает, сколько в кутузке продержат! А у морячков катер свой, корабль на рейде стоит. И его, и меня — на катер и увезли. Когда тот амбал очухался, дверь в каюте выбил головой — за борт хотел выпрыгнуть… А моряки меня потом на берег отвезли в лучшем виде. Эта история почему-то очень понравилась президенту Каннского фестиваля. Ещё бы! Русский приехал!
ЛИЧНОЕ ДЕЛО
Виталий Каневский родился во Владивостоке 4 сентября 1935 года. Отец погиб на войне, когда ему было 7 лет. Вместе с матерью переехал в посёлок Сучан (позже переименованный в Партизанск), откуда перебрался в Николаевск-на-Амуре, где работал на фабрике и учился на сварщика. После службы в армии в 1960 году поступил на режиссёрский факультет ВГИКа, но незадолго до окончания был обвинён в изнасиловании и взят под стражу. Провёл 8 лет в лагерях. В 1974 году друг Каневского Василий Шукшин помог ему восстановиться во ВГИКе, который он окончил в 1977-м. Тогда же снял одну из серий телефильма „По секрету всему свету“, но настоящим дебютом Каневского был фильм „Замри, умри, воскресни“, принёсший ему мировую славу. В 1992-м стал кавалером Ордена искусств и литературы — одной из четырёх главных государственных наград Франции.
(Стас Тыркин — кинообозреватель „КП“.) Тыркин С.: Виталий Каневский: „Мужик в Каннах сказал, что виски лучше водки, — как я мог такое стерпеть?!“ // Комсомольская правда. 2010. 10 декабря. URL: https://www.kp.ru/daily/24605/776216/ (дата обращения: 13.05.2026).