«Лютый»: волк, человек и свобода

В новелле Ауэзова волк загрызает мальчика насмерть. В этой смерти есть своя логика: мальчик становится жертвой не волка как такового, но той предельной жестокости, что в Лютом развила человеческая среда. Драматургическая канва первоисточника существенно переработана в сценарии. Волк наносит здесь тяжелую рану, но не убивает Курмаша, а после нападения действует неожиданно и, казалось бы, алогично: «Волк отошел в сторону. Сел и вдруг, вздернув голову, застыл. В судорожном, не испытанном дотоле горе, протяжно завыл...». Дядя Курмаша целился в неподвижное животное, «а волк смотрел в черное око смерти и, казалось, ждал ее как избавления от всех проклятий, посланных ему от рождения жизнью... Глухо грянул выстрел...» <...>. Так не поступил бы ауэзовский Лютый, да и в фильме эпизод решен не по сценарию: волк тут не ждет своей смерти. <...> В сценарии волк словно обретал некие нравственные критерии, имел свои представления о должном и допустимом, а потому прыжок на бывшего благодетеля осознавал как трагедию — неизбежную и вместе с тем мучительную.

Кроме того, в сценарии и фильме появились новые персонажи: стрелявший в Лютого дядя мальчика Ахангул, а также — революционер Хасен, единственный друг Курмаша.

Благодаря им существенно трансформировался исходный сюжет: образ Ахангула получил первостепенное значение, потому дядя Курмаша — наряду с Лютым — оказался вторым центральным персонажем картины. Что же касается иного «нововведения» — Хасена, то революционер трактован Океевым нетрадиционно. Это — не пламенный борец, гневно обличающий поработителей и эксплуататоров; Хасен, скорее, мягок и ощущается глашатаем добра, терпимости, ненасилия. <...>

В числе прочих добавок и поправок авторы фильма дают свое собственное обоснование тому, почему волк напал на Курмаша. Не кивая на мир и жесткую действительность, они приводят вполне конкретную причину. В одной из сцен, говоря словами Высоцкого — «идет охота на волков, идет охота»... многие товарищи Лютого гибнут, сам вожак получает рану. Истекая кровью, добирается он к одинокой мазанке, в которой живет Курмаш с Ахангулом и бабушкой. К своему бывшему воспитаннику мальчик подходит, держа в руке ошейник. Лютый оказывается перед трагической дилеммой: спасать жизнь ценой порабощения или отстаивать свободу. Волк выбирает второе — для него, по мнению Океева, органичен только такой поступок. <...>

Среди персонажей фильма свободолюбие присуще не одному лишь волку: авторы ленты уподобляют Лютого и Ахангула друг другу. Сходны они, конечно, не внешним видом, но тем, что одинаковы устремления обоих и аналогичны действия. Как Лютый покинул общество людей, так и Ахангул отселяется от других, живет вместе с матерью и племянником в одинокой мазанке. Лютый присоединился к волкам, напавшим на отару, равным образом и Ахангул нападает на чужое стадо — байское; ворует принадлежащих тому овец, то есть занимается барымтой. Сближает Лютого с Ахангулом и то, что оба оказываются жертвами одного человека — байского сына: тот ранит на охоте Лютого, а до этого в драке ломает ногу Ахангулу. <...>

Оба центральных персонажа сходны и вместе с тем различны, поскольку представляют «от имени» иных сфер действительности: волк символизирует царство природы, Ахангул — людей. В фильме обе эти сферы выступают как бы на паритетных началах — одинаково весомо. В рассказе Ауэзова мальчик по выразительности и внутренней силе не был равноценен Лютому. У Океева эта диспропорция исправлена благодаря Ахангулу. Исправление позволило режиссеру прочнее и точнее выстроить магистральный для него конфликт природы и цивилизации.

В картине «Поклонись огню» естественный человек не смог включиться в исторический процесс. В «Лютом» же природа и люди противопоставлены не по их отношению к истории, но по их отношению к свободе. Природное существо — волк — ради нее жертвует жизнью. Напротив, у Ахангула более сложные взаимоотношения со свободой. Она для Ахангула равнозначна пребыванию вне общества: только отделившись от людей, покинув их среду, герой фильма надеется обрести волю и независимость. <...> Однако изоляция оказывается мнимой, неосуществимой, борьба заканчивается поражением. <...> В финале картины Ахангул видит, как арестовывают Хасена, и кричит вслед удаляющимся стражникам: «Вы люди или звери?» Может быть, в несчастье герой фильма стал человечнее, но фраза его звучит умоляюще-жалко — чувствуется, что сломана не только нога Ахангула, он сам духовно сломлен. С миром он боролся в одиночку и не выстоял, сложил оружие. Тем и отличен в фильме представитель цивилизации от природного существа — тот ушел из жизни несломленным, свободным.

В интервью Океев вспомнил эпизод своей учебы на Высших режиссерских курсах: «... один из наших педагогов — это был Юткевич — предложил нам: „Представьте себе невероятную ситуацию — в сценарном отделе студии, на которой вы работаете, лежит вся мировая классика. И вам представляется редкий шанс выбрать любую вещь и поставить ее. Давайте посмотрим, что выберет каждый из вас и чем он объяснит свой выбор?“ Помню, что, обрадовавшись, тогда кто-то схватился за Кафку, кто-то оторвал себе кандидатуру еще похлеще. Я „решил“ экранизировать „Хаджи Мурата“ Толстого. Из всей русской классики эта вещь показалась мне самой близкой по философии, по духу» <...>.

Хаджи Мурат и Лютый внутренне близки друг другу. Волк — существо природное, он побывал в среде чуждой и отверг ее. Рассказчик в «Хаджи Мурате» видит на прогулке куст репейника; тот был смят телегой, но поднялся; рассказчик восхищается его живучестью и энергией. Репейник ассоциируется в его воображении с заглавным героем повести. Ассоциация эта заставляет и в Хаджи Мурате видеть существо природное, естественное. Антагонистами заглавного героя оказываются в повести имам Шамиль и царь Николай I. <...> Но как и Лютый, герой повести оказывается в среде неорганичной — там, где творят историю, и эта среда отнимает тех, к кому Хаджи Мурат привязан: <...>

Герой повести хочет вырваться из этой среды, гибнет, но, как и Лютый, уходит из жизни несломленным.

Океев пока не экранизировал повесть Толстого. Может быть, он этого не сделает, поскольку в лице Лютого создал своего Хаджи Мурата.

Михалкович В. Толомуш Океев. Творческий портрет. — М., 1989. — С. 14–15.