Словесные высказывания С. А. Губайдулиной были и остаются чрезвычайно важными и в аспекте религиозно-философских взглядов, и в понимании творчества композитора в целом. Многочисленные беседы, интервью с музыковедами и журналистами, встречи со слушателями, письменные и устные комментарии, аннотации к сочинениям, авторские ремарки на полях рукописей являются не просто подспорьем, а необходимым условием для полноценной исследовательской работы. И конечно, несомненная открытость Софии Асгатовны миру — спасительный в каком-то смысле фактор в понимании её мировоззрения и художественного наследия.
Одна из активно обсуждаемых композитором тем — религиозное сознание, его воплощение в композиции. Назрела необходимость проследить эволюцию взглядов Софии Асгатовны, отражённую в монологических и диалогических словесных жанрах, сосредоточившись единственно на проблеме религиозности художника. В 1994 году, незадолго до этого покинув Россию и уже будучи жителем небольшого немецкого городка, Губайдулина дала развёрнутое интервью итальянскому музыковеду Энцо Рестаньо, ставшее частью книги о Губайдулиной [8]. Тональность беседы, отражённую в её «религиозной» части, можно
условно обозначить как умиротворённо-созерцательную.
В 2007 году, уже тринадцать лет живя в Германии, София Асгатовна подробно и откровенно беседует с Андреем Устиновым [2]. Как ни покажется странным, но именно в этом интервью наиболее отчётливо проявляется апокалиптический взгляд на мир. Ровное течение благополучной европейской жизни не заслоняет от острого взгляда художника проблем бездуховности современного общества, что становится объектом безрадостного наблюдения и горьких прогнозов. «Человек превращается из человека думающего и слушающего в человека смотрящего. Визуальное на первом месте. Посмотрим, к чему приведёт этот процесс. <…> Религиозность очень связывает все „статусы“ — верх-низ, верх-низ. Это вертикальное измерение, которое остаётся для нас единственным в искусстве, весь Запад потерял уже. Они ходят в церковь, но это не религиозность. Они потеряли эту мотивацию. Мотивацию для всего художества в западном мире, конечно, и в России тоже, потому что Россия — тоже часть западного мира. Мотивация серьёзная исчезла вместе с религиозностью. Это только подкраска». Говоря о западном типе журналиста и человека: «Если это беседа с журналистом издания более широкого профиля, то задают вопросы о религиозности. Им очень трудно перенести то, что я религиозный человек. Им приходится с этим как бы смириться. Одним словом, они как-то опасаются сущности. Для них это плохой тон, что ли?.. Это как отсутствие вибрато. У них это — признак интеллигентности. Но искусство теряет на этом. Без вибрато они играют плохим звуком, вот и все» [2, с. 3–4]. И наконец: «Но сейчас такой период, когда существует и другая волна, которая может закончиться исчезновением Земли. Вот это очень страшно.
— Вы что имеете в виду? Географическо-климатическое? Или что-то другое? (А. У.)
— Нет, я думаю, что это самоубийство человечества (С. Г.)» [2, с. 4].
Возможно, одной из причин откровенно мрачного, эсхатологического взгляда на мир стала та самая «тоска по Родине», о которой в своё время так пронзительно написала Цветаева…
Отчасти продолжает эту мысль интервью, данное Софией Асгатовной Е. Еременко в 2014 году [3]. Интересно, что атмосфера встречи значительно смягчена. Её точно отражает заголовок: «Нельзя включаться в ненависть». В интервью много внимания уделено так называемым «вечным» темам. Так, Губайдулину волнуют вопросы: в чем предназначение, смысл искусства, современного в том числе. «Новое не всегда может быть истинным, вот это очень глубоко спрятано. Во всяком случае, именно период спада может быть наоборот очень плодотворным. <…> Творческому сознанию как раз лучше искать, и находиться в зоне вопросов, а не ответов. Там, когда апогей, все известно, это плохо для искусства, в общем-то. (Улыбается) <…> Там очень трудно удержаться творческому сознанию. А вот на спаде — как раз появляются такие фигуры, как Мессиан, Веберн, Онеггер, или Шостакович, вот такие громадные фигуры» [3].
В беседе проскальзывают апокалиптические настроения (в особенности, когда речь заходит о месте религии в современном мире), но, несмотря на это, интервью 2014 года вновь демонстрирует «просветлённый» взгляд художника. И здесь особенно актуальны слова М. Друскина о «позднем стиле» сознания1, вполне применимые к композитору за пределами 80-летия. С другой стороны, поражает включённость Губайдулиной в современность, очень молодой и — что редкость! — беззлобный юмор, неподкупно свежий взгляд на любое явление жизни или искусства. Вдохновенная заряженность «миром сегодня», рассуждения о минувшем, мысли о будущем отражаются не только в строках партитур, но и в словесной оценке событий.
Слова самой Софии Асгатовны потому так важны для нас, что позволяют приобщиться к её духовному миру, «близко к тексту» понять замыслы её сочинений. Если собрать воедино многочисленные авторские высказывания, то получится книга — наиглавнейший «литературный источник» для исследователя губайдулинского творчества. Невольную улыбку вызывает признание Софии Асгатовны: «Мне трудно связывать слова между собой, между прочим. Это большая проблема» [2, с. 3–4]. Свои мысли композитор облекает в блестящую словесную форму, стилистической безупречности которой позавидовал бы
профессионал от литературы. Однако самое главное — конечно, мысль. Губайдулина любопытнейше рассуждает о самых разных предметах, и, что нам особенно важно, любит «объяснять» замыслы своих сочинений. Словесную щедрость
Софии Асгатовны можно считать, с одной стороны, существенным подспорьем для исследователя, с другой — некой ограничительной мерой, поскольку вырваться из плена концепции, высказанной самим автором, бывает порой очень трудно. Однако не учитывать «объясняющее» слово художника однозначно нельзя.
Один из исследователей творчества Губайдулиной справедливо отмечает: «Было бы неверным связывать все творчество композитора с религиозной тематикой, однако музыкальная символика, которая пронизывает всю музыкальную ткань, вызывает аллюзии с евангельскими и апокалипсическими сюжетами» [1, с. 33]. Эту мысль подтверждает и сам композитор: «Опыт святости
есть опыт мистического постижения божественной воли данным народом. <…> В искусстве опыт святости в известном смысле проявляется через слышание божественной воли с помощью символа — постижение высших реальностей в образах
мира низшего, то есть материального. <…> Religio — восстановление лиги, legato — восстановление связи земного и небесного, материального и духовного» [8, с. 63–64]. Наконец: «Религия — это то, что нам дано, а искусство — то, что нам задано. Хотя оба рода деятельности не идентичны, но цель у них общая» [8, с. 64].
Рассуждая о краеугольности понятий «религиозность» и «церковность» в отношении Губайдулиной, исследователь приводит следующие её слова: «Чтобы быть по-настоящему церковным человеком, надо быть в послушании… Как художник я, наоборот, протестный тип. Я не могу принять „послушание“ как жизненный принцип» [1, с. 33]. Далее следует «комментарий» Н. Бердяева: «Смысл жизни и бытия не исчерпывается искуплением греха, … жизнь и бытие имеют положительные, творческие задачи» [1, с. 32]. Также вспоминается математически ясная формула В. Набокова: «Христос минус церковь» (о мировоззрении позднего Толстого).
Одним из важнейших лейтмотивов в творчестве Губайдулиной можно считать сакральную «тему радости». Она проходит практически сквозь все знаковые сочинения 70-80х годов, но концентрируется в двойной сонате с говорящим программным заголовком — «Радуйся». Рука об руку с темой радости идёт тема смерти. «Знаете, я не боюсь смерти. Я её жду. Просто надо быть в жизни готовым к этому моменту, который, в общем, тоже часть жизни <…>. И сам образ смерти мне не представляется страшным. Мне представляется наоборот, что она добрая. И мне бы хотелось встретить этот момент как некоторое пожертвование. Это мечта, конечно, так не бывает, потому что человек становится слабым, больным, и торжества здесь мало. Но как идеал это было бы совершенно замечательно: достигнуть такого момента, когда человек готов к смерти. И чтобы
это было торжественно» [2, с. 3–4].
Если проводить религиозные параллели, то, с одной стороны, в этих словах можно заметить черты буддийской внеэмоциональности, с другой — вспомнить предсмертные мысли старца Зосимы из романа «Братья Карамазовы» столь ценимого Губайдулиной Ф. М. Достоевского: «На земле же воистину мы как бы блуждаем, и не было бы драгоценного Христова образа пред нами, то погибли бы мы и заблудились совсем, как род человеческий пред потопом. Многое на
земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высшим, да и корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных. Вот почему и говорят философы, что сущности вещей нельзя постичь на земле. Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле и взрастил сад свой, и взошло все, что могло взойти, но взращённое живёт и живо лишь чувством соприкосновения своего таинственным мирам иным; если ослабевает или уничтожается в тебе сие чувство, то умирает и взращённое в тебе». От понимания смерти Львом Толстым (оно всегда
сопряжено с ужасом — и непостижимостью происходящего, — такова смерть князя Андрея, Николая Левина, «смерть Ивана Ильича») Губайдулину отделяет пропасть. Любопытно, что музыка Софии Асгатовны далеко не всегда «идентична» умиротворяющим мыслям композитора.
Итак, Губайдулина признает: «Художник моего типа не отвечает, но ставит вопросы. <…> Сочинение — само по себе вопрос» [1, с. 31]. Эта позиция актуальна и по сей день. В этом ключе следует отметить относительно недавние высказывания о сочинении 2016 года — оратории «О любви и ненависти» (на текст молитвы неизвестного монаха, ранее приписываемой Франциску Ассизскому).
«Эта молитва меня потрясла тем, как там ставится вопрос о любви к Богу. Там сказано: „Боже, помоги мне не в том, чтобы меня утешали, но чтобы я мог утешить. Помоги мне не в том, чтобы меня понимали, но в том, чтобы я понимал. Не в том, чтобы меня любили, но чтобы я любил“. И вот это—“помоги мне, Боже, чтобы я любил”— это же просто ко всей нашей цивилизации относится. В нашей цивилизации личность, конечно, развилась очень сильно, и это очень хорошо, но этот процесс дошёл до такого предела, когда личность обращается только к себе, только к этому измерению. Это явление мы называем эгоизмом. И вот к нам ко всем обращена эта молитва. <…> Во всех цивилизациях было достаточно причин, чтобы ненавидеть. Я скомпилировала тексты из сакральных источников, из русского молитвослова, из Библии, и там очень много причин для того, чтобы ненавидеть, чтобы отвечать агрессией. Там сказано: „Враги мои искажают заповеди твои“ — серьёзнейшая причина! Вопрос ненависти стоит в центре сочинения. <…> В сочинении это чувство агрессии все нарастает, и вдруг, как разрешение в консонанс: „Я сошла в ореховый сад, посмотреть на зелень долины, посмотреть, не распустилась ли виноградная лоза, не расцвели ли гранатовые яблоки. О мой возлюбленный, иди, выйдем в поле, побудем вместе“. И вот этот текст из „Песни песней“, эта чистая любовь, может быть, спасёт нас от греха себялюбия и ненависти. <…>. Это противопоставление — вопрос, который совершенно непреодолим. И [моё] сочинение только спрашивает, оно только ставит вопрос (курсив мой — О. М.)» [7].
Мир бинарных оппозиций, мир «любви и ненависти» в глубоко религиозном понимании актуален для Софии Губайдулиной и в поздние годы. В этом смысле показателен рукописный анонс к сочинению «Я и ты» (премьера состоялась в 2018), где метод бинарных оппозиций также вынесен в программный заголовок. Программа сочинения, казалось бы, не имеет отношения к религиозной тематике, однако поиск единства, абсолюта легко прочитывается и здесь. «Сильное притяжение к центру», «средокрестие отношений Я и Ты», о котором пишет Губайдулина, может быть истолковано и в религиозно-космологическом ключе.
В любом случае, очевидно — накануне 90-летия композитора, — что поиск религиозной истины вылился в итоге в синтез различных толкований религиозности, отражающий духовную и эстетическую цельность художника. Авторское слово композитора направляет, закрепляет, объясняет то, о чем порой прямо, порой завуалированно говорит его музыка.
БИБЛИОГРАФИЯ
1. Великовская И. В. Сочинения Софии Губайдулиной для виолончели: проблемы музыкального содержания, композиции и трактовки инструмента: дис. ... канд. иск. М., 2013. 222 c.
2. Губайдулина С. А. Мы стоим на краю пропасти: Интервью А. Устинова // Музыкальное обозрение. 2007. № 2 (278). С. 3–4.
3. Губайдулина С. А. Нельзя включаться в ненависть // Музыкальное обозрение. № 12 (376). 2014. С. 17.
4. Друскин М. С. Игорь Стравинский. Личность. Творчество. Взгляды. Л.: Советский композитор, 1982. 208 с.
5. Дудин В. Конец истории? Просто смех // Интервью с Софией Губайдулиной. URL: https://rg.ru/2016/11/24/gubajdulina-ne-ia-odnamnogie-chuvstvuiut-chto-mir-stoit-u-kraiapropasti.html (дата обращения: 11.12.2016).
6. Москвина О. А. Инструментальное творчество Софии Губайдулиной в аспекте религиозно-символической программности: дис. ...
канд. иск. Н. Новгород, 2017. 287 с.
7. Мунипов А. Ю. Композитор София Губайдулина: Сейчас человек не имеет права быть пессимистом: юбилейное интервью о музыкальной интуиции, китайских композиторах, Третьей мировой и сопротивлении ненависти.
URL: https://inde.io/article/2063-kompozitorsofiya-gubaydulina-seychas-chelovek-ne-imeetprava-byt-pessimistom (дата обращения:
03.02.2020).
8. Холопова В. Н., Рестаньо Э. София Губайдулина. М: Композитор, 1996. 360 с.
Москвина О. А. АВТОРСКОЕ СЛОВО СОФИИ ГУБАЙДУЛИНОЙ В АСПЕКТЕ РЕЛИГИОЗНОГО СОЗНАНИЯ // Актуальные проблемы высшего музыкального образования. 2020. №1 (55).