Надеясь на то, что следующий, 1967 год будет юбилейным — 50-летие Октября, и поможет мне «пробить» на экран фильм-прощание с дорогим сердцу автором — организатором коллективизации на селе — хорошим, чистосердечным человеком, сегодня умирающим, я взялся за экранизацию одной из тем романа Александра Сизоненко «Белые тучи».
Я рад тому, что, кажется, моему сыну Алексею этот фильм понравился. Хоть «прохождение» и судьба этого фильма была очень непростой, я бы даже сказал, была сложной — с поправками и переделками, сокращениями и «дополнениями» — не меньшими, чем в только что сделанном и в конце концов «сданном» «Объяснении в любви», премьера которого была только что в Малом зале кинотеатра «Россия» за спиной Пушкина и в Доме кино Ленинграда. На сцену там вышли я и почему-то Георгий Жжёнов. Уже не помню почему.
Александр Александрович Сизоненко, любивший Алёшу, родившегося во время съёмок «Белых туч», нянча его, приговаривал: «Камикадзе...» или что-то подобное этому... Он часто, даже при моём Алёше, смотрел на диске фильм по его же повести «Белые тучи». Кадр с жеребёнком, опережающим бегущую маму-лошадь, приводил его в восхищение. В другое время, в другом месте знакомая ли ему или незнакомая — не знаю! — Варвара Алексеевна Маслюченко-Губенко (вдова Остапа Вишни) говорила-приговаривала: «Біжи, лошатко, біжи!» («Беги, жеребёнок, беги!»). Может быть, она думала о моём сыне, который опередит в своём беге меня в будущем...
Мне необходимо сказать о другом моём фильме — и пусть не покажется кому-то это частным вопросом. Я буду говорить о фильме «Счастье Никифора Бубнова» и о том, что с ним произошло.
Моя жизнь говорит мне: послушай, ты ведь знал, что от тебя ждут совсем другое, совсем не то, что ты делаешь? — Знал. — Ты ведь знал, что делаешь совсем не то, что от тебя ждут? — Знал. — Тогда какие могут быть претензии и основания для неудовлетворённости? Либо делай то, что от тебя ждут, либо — не ропщи!.. Так-то так. («Таракан не ропщет!»)
И всё-таки... От меня ждали фильма к юбилею стахановского движения. Ожидали фильм эмоциональный, волнующий, о том, как простой забитый парень, крестьянин из захолустья, с отсталыми представлениями и желаниями (в частности заработать деньжат на коня) приезжает в Донбасс и в процессе труда, влившись в шахтёрский рабочий коллектив, сам становится передовым сознательным рабочим, освободившись от крестьянских приоритетов...
И ещё было пожелание: чтобы в фильме была песня — хорошая песня, которая смогла бы выйти в народ, как когда-то «Спят курганы тёмные» из «Большой жизни».
Мог ли быть такой фильм? Мог быть. Но я думал и думаю, что фильм такой не только мог быть — он уже был! И перед войной, и после войны, и не один, а по крайней мере несколько — и неплохих, хороших фильмов. Они уже были сняты! Мне же казалось, что сценарий, написанный по повести Бориса Горбатова «Прощание», даёт возможность по этой канве, формальной и уже отработанной, реализованной, снять более сложный фильм, поставить непростые проблемы. Мне всегда казалось, что одной из самых важных и всегда острых тем в искусстве была тема самопожертвования, принесения в жертву чего-то самого дорогого.
Время действия — 30-е годы — тем более подталкивали (спонукали) к этому. Тема этих лет и тема жертвы — рядом, хоть в фильмах того времени об этом не говорилось. Для построения нового общества в те годы многие жертвовали многим: кто своим здоровьем, кто счастьем, кто жизнью — своей или других, а кто мечтой. И, может быть, жертва мечтой ничуть не меньше других жертв, потому что счастье — это и есть осуществление мечты. И вот в фильме рассказывается о том, как простой, хороший человек имел мечту — единственную и самую главную — он мечтал о коне. Для него конь — это всё, это осуществление всех его желаний, это хлеб, это больше, чем счастье, — это жизнь. И вот этой-то мечтой он и жертвует — во имя долга, по-настоящему им и не осознаваемого, но подсознательно ощущаемого как необходимость.
Он сам, повторяю, не понимая, что делает, опускает свою воплощённую мечту — коня под землю, обрекая его, по сути, на вечную ночь, а себя — на лишение мечты, лишение счастья.
Он всё время успокаивал его, утешая обещаниями вольной волюшки под ясным солнышком на зелёной травушке, обманывал коня, а заодно и себя. Он действительно становится участником стахановского движения, участником рекордов, но когда наконец на шахту приходит долгожданная техника, когда шахта выходит в передовые и необходимость в продолжении жертвы отпадает, герою не до радостных улыбок. Его мечта, бывшая некогда сильной, вольнолюбивой, прекрасной — стала старой, немощной, слепой клячей... И если бы в фильме на этом и поставить точку, то возникало бы сомнение в целесообразности жертвы.
Но фильм заканчивается кодой, которая всё ставит на свои места. Мы видим, мы знаем, мы понимаем, что ещё не знает герой: он стоит на пороге нового, 1941 года, на горизонте — война. И всё становится понятным: ценой жертвы, ценой самопожертвования сотен тысяч, миллионов Никифоров Бубновых шахта — Донбасс — страна — смогла стать мощной индустриальной державой, не дрогнувшей перед смертельным врагом. Жертва была не напрасной. Я думаю, что это фильм об очень многих людях, если не о большинстве, о людях, которых любил изображать Андрей Платонов, которые руководствовались не столько устоявшимися убеждениями, сколько движением совести, стремлением жить по совести.
Я жалею, что не ввёл в фильм образ Медного Всадника — статуэтки, на которую смотрит Никифоров. Это задумывалось, но не осуществилось. Ведь Никифор — это и Евгений, построивший своими руками Град, гимн которому мы сегодня поём. Я счастлив, что после просмотра фильма заместитель генерального директора объединения «Донецкуголь», заслуженный шахтёр, ветеран Донбасса сказал, что это фильм о нём. Я думаю, что не только о нём, а о многих и многих.
Бывают фильмы, сложные своей символикой, аллегоричностью, форма которых как бы предупреждает зрителя: «Внимание! Здесь не всё просто, думайте, сквозь изображаемое постарайтесь увидеть другое сложное!..»
Сложность же этого фильма заключается в том, что он сознательно построен на уже отработанной форме. Начиная с виденного-перевиденного (и у Довженко, и в «Белой гриве», и в «Снах других лошадей», и у Ильенко с Параджановым) рапидом снятого бега лошади и кончая эпизодом рекорда с непременным «Давай! Вперёд!» и врубающимся отбойным молотком, здесь всё подчёркнуто узнаваемо.
Повторяю, здесь сознательно построенная узнаваемость, почти что цитатность, служит для того, чтобы сквозь эту сто раз узнаваемую по фильмам узнаваемость проступило нечто неузнанное, не бывшее, не затрагивавшееся — то, о чём я только что говорил. Это вызвало раздражение. На сдаче фильма в Москве Борис Владимирович Павлёнок с угрозой спросил:
«Это что — по заказу зоопарка? Коневодческой фермы?» — и добавил с такой же угрозой: «Сегодняшние восьмидесятые — это вам не шестидесятые!..»
В результате фильм получил 3-ю категорию и 17 копий на весь Союз. Отсюда — как цепная реакция — раздражение и недовольство руководства студии и т. д. ...Для чего я это говорю? Не для того, чтобы оправдаться, и не для того, чтобы обвинить. Для того чтобы понять и быть понятым. Совсем недавно, посмотрев несколько серий фильма по роману Б. В. Павлёнка «Друзей не выбирают», увидев его явную автобиографичность, всё понял.
То, что является смыслом для меня — не является таковым для него. То, что является искусством для него, не является таковым для меня.
Роллан Сергиенко: «Очарованная душа : книга жизни и творчества кинорежиссёра Роллана Сергиенко» / Союз кинематографистов России, Московский клуб документального кино имени Джеммы Фирсовой и Владислава Микоши "Окно в Россию. Связь времён" ; [редактор-составитель И. Н. Гращенкова] 2021 г.